И всё равно люби - Кэрри Браун

Ему так нравится это место. Он так много работал, чтобы сделать его таким. И он чувствовал, что постепенно оно уходит от него к другим.

Конечно, он такой же здесь, как и прочие. Он так же умрет, и его могила так же порастет травой.

Внезапно он осознал, что незаметно для себя начал говорить. И дошел уже до пассажа о всевидящем взгляде, подмечающем всё-всё, каждого воробья, – он так долго подбирал все слова, одно за другим, стараясь попасть в тон, не перегнуть ни с утешением, ни с запугиванием: все мальчики под приглядом, ни один не будет заброшен.

И все же он не помнил, как начал говорить, и, ошарашенный, сбитый с толку, остановился. Рот его раскрывался словно сам по себе, слова сами вылетали, будто под действием рефлекса. Вспомнился научный эксперимент времен его молодости – или это было уже в одной из исследовательских лабораторий Дерри? Лягушка дрыгала лапкой под воздействием электрического импульса. Мозг в этом не участвовал.

Питер почувствовал, как толпа перед ним чуть сжалась, пошла волной, а потом застыла, будто крошечная далекая картинка, застывшая под стеклом микроскопа. Где же Рут? Неужели и правда ушла домой без него?

В неловкой тишине, наполнившей церковь, в скрытых темнотой дальних рядах грохнул взрыв смеха. Кто-то из ребят не смог больше вынести напряженности момента. Словно рябь по воде, предвестники оглушительного публичного унижения, смешки покатились по рядам – Питер видел скамьи, корчившиеся от смеха, – и постепенно стихли. Да, надо как-то добираться до конца речи.

Рут! Где же Рут?! Он снова поискал ее, но не увидел. Теперь его охватил настоящий страх, виски стиснула льдом внезапная головная боль. По лицу струился пот, стекая за воротник рубашки.

Он потерял Рут из виду по пути в церковь. Она не подождала его.

Совершив над собой странное усилие, будто настраивая себя на правильную частоту, он снова начал говорить, слышал свой голос, звучавший как чужой, и услышал смех облегчения в рядах – он рассказал шутку о корове, лошади и свинье. Уже почти, уже совсем мало осталось, а потом, благодарение Богу, конец, дошел.

Он улыбнулся – непроизвольное сокращение мышц, нелепо растянутый рот, что те лягушачьи прыжки, – откуда взяться улыбке, когда ты охвачен печалью?

В сгустившейся темноте он не мог разглядеть ни одного лица. Он не чувствовал ничего из того, что чувствовал всегда на этой церемонии, – не чувствовал того, что, к его великой радости, наконец ощутила Рут, того, что всегда входило под эти своды вместе с тишиной… нет, это и было самой тишиной, мгновение невероятного единения, так ему казалось, – редкий, поистине благословенный момент, когда он ощущал себя ничтожным, но при этом значимой крупинкой бесконечно громадной Вселенной.

А в этом году такое чувство не пришло. Ну да, уложило чемоданы и покинуло его – и бредет себе по дороге в вечную тьму, как сгорбленный старик с потертым саквояжем, прочь от мальчиков, прочь от Рут, прочь от него, Питера.

А он остался позади, отстал.

Когда все закончилось и все вышли на воздух, кто-то заговорил с ним. Питер знал, что он прекрасно знает этого человека, но и ради спасения собственной жизни не смог бы вспомнить его имени. Зато он помнил Эда Макларена и то, что с ним случилось.

И тут за спиной своего собеседника он увидел Рут, глаза вытаращены, на лице огромными буквами написан вопрос: «Что с тобой? Ты меня напугал!»

А он и сказать ей не мог, до чего странно он себя чувствует. Потому что сам не мог толком понять.

– Я позабыл кое-что в кабинете на столе, – коротко проговорил он, боясь сказать большее, боясь, что не сможет правильно сложить слова и что язык перестанет его слушаться. – Увидимся позже.

«Рут позаботится обо мне дома, да». Потом он сосредоточился и очень вежливо попрощался со стоявшим перед ним мужчиной. Он знал, знал, что этот подчеркнуто формальный тон тут неуместен, но не нашелся, что еще сказать. «Господи, да кто же это?! Не могу вспомнить, и все тут». В животе снова зашевелился холодный клубок страха, пополз вверх, сковал горло. Почему-то у него был вкус крови, как будто язык или десны вдруг начали кровоточить.

– Скоро увидимся! – улыбнулся он и поспешил прочь.

Он обидел Рут, напугал ее, но себя он напугал еще больше. И все-таки он не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии.

«И все эти люди – посторонние мне люди – зачем они придут сегодня ко мне?» Мысль, что они вторгнутся в то захватившее его неприятное, непостижимое и чертовски важное, выводила его из себя. Ему казалось, будто они собираются заявиться на его похороны, одну за другой откупоривать бутылки, виснуть друг на друге и горланить непристойные песни, разрывая ночной покой. Нет, конечно, ничего подобного не будет. И он прекрасно это знал. Они делали только то, что от них ожидалось и, в частности, что именно он ожидал от них: надо прийти, мило пощебетать часок, пожать руки новым педагогам, успокоить трясущихся новичков парой забавных историй, поделиться парочкой секретов, выпить по бокалу-другому и убедиться, что каждый из них рад очутиться здесь.

Нет, со мной что-то не то. Эта работа стала для меня слишком трудной. Я больше не гожусь для нее.

Вместо того чтобы свернуть в свой офис, он пошел дальше по выложенной кирпичом дорожке, петлявшей между зданиями в свете фонарей. Плющ, увивавший стены, будто вторая кожа, подрагивал от ночного ветерка. Листья только-только начали перетекать из зеленого в светящийся багряный, цвет окислившейся монетки. Почти ни одна стена в кампусе не осталась без этой лиственной кожи. Несколько лет назад он председательствовал на многочисленных заседаниях о роли плюща и его возможном негативном воздействии на структуру каменной кладки. Питер считал, что плющ навевает ощущение сказочности, делает место волшебным. Ночью, когда сквозь листву проглядывали освещенные окна, казалось, что дома выросли целиком из зеленых листьев – фантастический эффект: два, а то и три этажа живой листвы. В ней гнездились птицы, и зимой здесь же добывали себе пропитание – плотные темно-красные ягоды.

Он шел, и стены, чуть шевелясь, словно расступались перед ним, как будто там, в их резной зелени, происходило что-то таинственное.

Он миновал поворот, очерченный с двух сторон деревьями, и собирался направиться к дому. Наверное, ему просто нужно прогуляться, глотнуть свежего воздуха, и все успокоится. В этой части кампуса располагались административные и учебные здания, и сейчас никого не было. В столовых работу тоже закончили, остатки ужина прибрали, запустили огромные посудомоечные машины, выпускающие пышную белую пену в кисловатые стоки, бегущие по влажной плитке темных подвалов. Трава на газонах, верно, холодная теперь, жесткая от ночного воздуха.