Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

— Прямо сейчас? Но зачем?

— По делам, о которых говорить не имею права.

— Это же так далеко, — на глаза Кати навернулись слёзы. — Когда ты вернёшься?

— Точно не знаю, будет зависеть не от меня, а от обстоятельств, которыми я не управляю. Но я постараюсь к Пасхе или до конца Пасхальной седмицы, чтобы успеть до вашего отъезда.

— А если…

Кати взглянула на него со страхом.

— Не думай про «а если…» Тополиное не на краю света, верно? — Алексей ободряюще улыбнулся девушке. — Я найду тебя и там. Ты только помни об этом и жди. Где бы ты ни была, я обязательно разыщу тебя. — Он снова обнял её и прошептал: — Моё сердце принадлежит только тебе. Навсегда.

— Моё тоже. Возвращайся скорее.

Кати вдруг резко отстранилась, расстегнула верхние пуговки пальто и достала из-под платья цепочку с маленьким крестиком.

— Возьми, Алёша. Это не медальон с портретом, но всё же… Пусть будет у тебя.

Алексей поцеловал руку, протягивающую ему крестик:

— Я чувствую в нём твоё тепло и буду носить у самого сердца. А тебе я оставлю свой крест. Он, правда, немного тяжеловат для девушки… — с этими словами он снял с себя цепочку с крестом и надел поверх пальто Кати. — Это семейная ценность, доставшаяся мне от покойного батюшки.

— Я буду носить его на груди не снимая, — прошептала девушка, пряча подарок Алексея. — И днём, и ночью — ты всегда будешь со мной.

При мысли о нежной груди, на которой будет покоиться его крестик, Алексея бросило в жар. Кати заметила его волнение, оно передалось ей, и девушка снова прижалась к любимому, подставив губы для поцелуя.

— Всё, мне пора, — прошептала Кати через минуту, высвобождаясь из крепких объятий. Её лицо горело, сердце бешено колотилось, а тело словно качалось в горячих волнах. — Береги тебя Бог, Алёша. Возвращайся скорее!

Она резко повернулась и заспешила обратно к храму, не оборачиваясь, чтобы не расплакаться.

— Я люблю тебя, Катенька! — крикнул Алексей ей вслед. — Ты — жизнь моя!

Когда Кати исчезла из вида, он упёрся спиной в стену, запрокинул голову и застыл, глядя в небеса. В далёкой синеве медленно ползли рыхлые белые увальни-облака. Алексею казалось, что они одобрительно кивают ему, а солнце блистает ослепительной улыбкой и обещает, что всё будет хорошо. Весна — пора любви и мечтаний, а молодость — сияющих надежд. На какое-то время Алексей забыл и об отце Кати, и о долгой предстоящей разлуке. Он был счастлив, и ему казалось, что весь мир счастлив вместе с ним. Он постоял ещё немного, постепенно успокоился и посерьёзнел. Пора было отправляться в путь. Лошадь встретила его нетерпеливым ржанием. Согретая ласковыми лучами весеннего солнца, она хотела мчаться по просторам, резвиться как жеребёнок, а во время отдыха щипать первую нежную травку. Алексей вскочил в седло, обернулся взглянуть на маковку церкви, увенчанную позолоченным крестом, и направил лошадь на север.

В этот самый миг у Кати, стоявшей рядом с матерью, потемнело в глазах, ноги подкосились, и она рухнула на пол. Отец Афанасий только взглянул с тревогой, но службу не прервал. Несколько человек бросились на помощь Кати, подхватили её под руки и отвели в сторону. Она не потеряла сознание полностью, только ослабела и не понимала, что происходит.

— Господи, Боже ты мой, — причитала Ульяна Назаровна, усаживая дочь на лавку, стоящую у стены. — Захворала всё-таки. Феоктиста, надобно домой возвращаться. Пойдём, душенька, пойдём.

Придерживая Кати с обеих сторон, женщины раскланялись со священником и вышли наружу.

— Всё хорошо, я сама, — прошептала девушка и, медленно переставляя ноги, пошла по улице.

То же самое небо, с тем же солнцем и теми же облаками, видом которых упивался Алексей, совсем иначе подействовало на Кати. Небо казалось ей тяжёлым, низким, давящем синевой, солнце, словно яркий раздражающий фонарь, слепило глаза, а облака клубились и раздувались, густым туманом заволакивали небеса, угрожая опуститься на землю. Тревога чёрной змеёй вползала в душу Кати, необъяснимый страх полупарализовал её. С отъездом Алексея она почувствовала себя одной-одинёшенькой на всём белом свете.

В то время, когда Алексей выехал из Варшавы и скакал по направлению к Санкт-Петербургу, а Кати, вернувшись из церкви, лежала в своей спальне, безучастно уставившись в потолок, в комнате для гостей у пани Ярошевской отсыпался Радзимиш. Он прибыл в Варшаву среди ночи. В пути задержался, заехав в Хенцины и Джевицу, всё-таки сказывалось ранение, и требовался отдых. Везде, где Радзимиш побывал, люди тайно готовились к восстанию и с ликованием встречали новость о победе под Рацлавице. Воодушевлённые успехом косиньеров, крестьяне переделывали в оружие косы, точили ножи и топоры. Огнестрельного оружия почти ни у кого не было, и это сильно удручало Радзимиша. Под Рацлавице армии Костюшко удалось успешно сманеврировать и переиграть русских. Но ведь они тоже делают выводы из ошибок. Второй раз так же вряд ли получится, и тогда с косами и топорами кто сможет выстоять против пушек и ружей? А в Варшаве оружие было. Хранящихся в арсенале патронов и ружей должно с лихвой хватить, чтобы вооружить целую армию. Оставалась мелочь — получить доступ к арсеналу.

Выспавшись, днём Радзимиш отправился к Яну Килинскому. Из-за задержки шляхтича в пути новость о победе под Рацлавице опередила его и ещё накануне достигла Варшавы. В этот раз сапожник встретил шляхтича с распростёртыми объятиями, как гонца с прекрасной вестью, усадил за обеденный стол, но перед этим шепнул не говорить о делах при жене и детях. После еды Ян отвёл гостя в знакомую комнату, налил ему и себе вина и попросил рассказать о сражении. Некоторые моменты пришлось пересказывать несколько раз, так Яну хотелось слушать о них снова и снова. Глаза сапожника горели, он одобрительно кивал и цокал языком.

— А вот это уже серьёзные дела, а не просто разговоры, — наконец произнёс Килинский. — Теперь у нас есть своя Республика и свой генералиссимус. Варшава не останется в стороне и поддержит восстание.

— Когда?

— Скоро, дружище, совсем скоро. Работа уже идёт, активная работа, — Ян улыбнулся и протянул Радзимишу несколько бумажек. — Какие-то неизвестные разбрасывают по всему городу вот такие листовки. Их находят у себя знатные вельможи, придворные короля, солдаты и офицеры в казармах и даже… члены городского магистрата. Я нашёл у себя под дверью целую стопку