Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

трагическим жестом провел тонкими дрожащими пальцами по сальным патлам. Сила Поликарпович молча налил ему стопку, артист судорожно выпил.

Еще стопку пришлось ему опрокинуть, чтобы обрести дар речи, которую, впрочем, сыщик быстро оборвал:

— Погодите благодарить, господин Палестов. Я вам и денег дам, ежели займетесь по моему делу-с.

Бывший артист величаво тряхнул головой, патетически продекламировав:

— Всемерно готов вам помогать в сей грозный для отечества час!

— Запомните, пожалуйста, нужную мне персону: Степка Кукушкин, Кука, громила из петроградской банды Гаврилы. Он сюда привез ворованные коллекционные драгоценности.

— Батюшки мои! Так это не сыск по нуждам Белого Де, ла и даже не монархистов? Опять уголовные? Отнюдь не квинтэссенция хорошего тона.

— Сейчас, Аристарх Матвеевич, на Москве сплошная Хитровка и все — уголовники, начиная с Ленина и Троцкого. Не извольте-с переживать! А вот что вас должно интересовать. — Он указал под стол, где раскинул на коленях фотографии сережек и сапфира.

— О-о, — глядя туда, забормотал сочинитель, — их грани играют словно в продолжительном дивертисменте с фокусниками, балеринами, акробатами и куплетистами!

— Что-с?

— Я повествую о своем впечатлении от столь отменных вещиц.

— Так беретесь, господин Палестов?

Слипшаяся прядь волос упала на лоб собеседника от резкости его кивка. Затескин неприметно сунул Палестинскому в ладонь кредитку, взял свой котелок и, уходя, указал на стол:

— Соблаговолите допить и закусить, Аристарх Матвеевич. За все уплачено-с.

Следующим пунктом затескинского маршрута стал дом Румянцева, где располагались трактиры «Пересыльный» — место сбора бездомных, нищих, барышников — и «Сибирь» уровнем повыше, облюбованная ворами и крупными скупщиками краденого. Сила Поликарпович, направляясь туда, поглядывал по сторонам и во многом не узнавал преобразившуюся за год его отсутствия Хитровку. В 1917 году после красного переворота ночлежники «Утюга» отказались платить сдатчикам квартир, их примеру немедленно последовали все хитровцы. Жаловаться арендаторам уже было некому, и они исчезали потихоньку, опасаясь получить финку в брюхо вместо платы за постой.

Первым делом революционные хитровцы разворотили каморки, где под досками пола обнаружили склады бутылок водки. Воодушевленно выпили их, а в наступившую зиму истопили в печках и сами доски, и деревянную облицовку стен. С морозами на Хитровку навалились люди из близлежащих советских учреждений и довершили разгром, растащив отсюда по своим квартирам все деревянное, вплоть до обрешетки крыш.

Весной 1918 года ютиться в домах без крыш, окон, дверей остались самые оголтелые, а каменные быв* пше ночлежки превратили в трактиры и таинственные подземные жилища. Там в глухих норах, подвалах- «занырах» как ни в чем не бывало действовали «хазы», «малины», «долушки», где головорезы и воры гулеванили, «тырбанили слам» — делили добычу, отсыпались и резвились с «марухами» от «скока» до «скока».

В эту ночь трактир «Пересыльный» после убийства «залетного», то есть немосковского вора, как и утверждал Антошка Воробьиный Нос, был закрыт. Затескин зашел в соседнюю «Сибирь» уже без шумихи, встретившей его в «Каторге», потому как по Хитровке успело распространиться, что Сила Поли-карпооич «шарится» тут по личным делам.

По сыщицкому обыкновению он выбрал в зале удобный для обзора столик в углу. Снова заказал водки и пива с копченой рыбой, сочетание чего предпочитал в здешних грязных застольях, так как другой местной выпивкой и закуской впору было получить пищевое отравление незакаленному, не проживавшему тут человеку.

Теперь Затескину потребовался Митя-монах из квартиры «странников», находившейся в доме, когда-то принадлежавшем Румянцеву. Население ее состояло из огромных молодцов, опухших от пьянства, с косматыми бородами, гривами, которым мыло и расческа были неведомы. Изображали они из себя иноков и паломников, отправившихся в святые земли, хотя имели единственный «сан» пьяницы, а дорога их пролегала от Хитровки до ближайшей церковной паперти или до домов замоскворецких купчих и обратно с выпрошенным-вымоленным подаянием на последующий пропой.

Поделившись спозаранку в кред ит, такой «странник» облекался в драный подрясник, пристраивал за плечами котомку, на голову — скуфейку, а если зимой, то иной раз припускал по снегу и босиком, чтобы больше подали. В котомке у него находился «мо-щевик» со лжемощами святых на любой вкус, а также разнообразная дребедень для обирания темных, но богатых купчих: щепочка якобы от Гроба Господня, который, как известно, каменный; кусочек лестницы, какую праотец Иаков во сне видел, и так далее.

«Паломники» эти имели обычно меж хитровцев иронические клички. Однако Митя-монах так прозывался, потому что действительно когда-то был послушником в Оптиной Пустыни, откуда его выгнали за пьянство, и занимался он теперь своим «странническим» ремеслом с неподдельным уважением к церковности. Его в «Сибири» Затескин вскоре обнаружил сиротски сидящим с краю за одним из столов в таком же жалком состоянии, что недавно и Палестинский.

Затескин позвал Митю и тот, утирая со лба холодную испарину, признательно кланяясь заросшей, давно не стриженой башкой, побрел к его столу. Приблизившись, Митя-монах перекрестился, ударил поясным поклоном и, заграбастав налитую стопку, метнул водку в пасть с выбитыми зубами. Крякнув, присел на край стула и стал, отдуваясь, поглощать предложенное пиво, буровя Затескина преданным взглядом. Поставил опорожненный стакан, вытер рукавом рот и жалобно спросил:

— Что же они с царем-батюшкой исделали?

Затескин задумчиво разгладил бакенбарды и с горечью произнес:

— Нельзя-с быть земле русской без государя. Вот проворонили освобождение из Тобольска царевой семьи, когда ее старые гвардейские унтер-офицеры охраняли, теперь там у красноармейцев труднее отнять… Одна надежда на Добровольческую армию…

Митя с сомнением покачал головой.

— А вот толкуют людишки, что иеросхимонаха старца Аристоклия со Святого Афона спросили о нашей Белой армии, а он: «Ничего не выйдет, дух не тот». И было также в начале года в усыпальнице отче Иоанна Кронштадтского. Раннюю обедню тогда отслужил прозорливый старец, протоиерей отец Михаил Прудников. Один из прихожан сказал ему: «Отец Михаил, Россия гибнет, а мы, дворяне, ничего не делаем, надо что-нибудь делать!» На это старец ответил резко: «Никто ничего поделать не может до тех пор, пока не окончится мера наказания, назначенного от Бога русскому народу за грехи».

Сила Поликарпович вздохнул удрученно.

— Как бы сами-то русские не кончились. Недаром писатель Достоевский говорил, что ежели от русского человека отнять-с Православие, то от него, в сущности, ничего не останется.

Он выпил рюмку и, завершая скорбную тему, перешел к предмету сыска:

— Надо, Митя, послужить святому делу, полные подробности которого сообщать я тебе не могу-с. Одно скажу: требуется разыскать петроградского бандита Степку Куку, который прибыл сюда с ворованными драгоценностями. Вот, гляди…

Сыщик показал ему из-под стола фотографии сережек и «Сапфира-крестовика».

Митя-монах, благоговейно глядя на сапфир, стал креститься со словами:

— Красоты несказанной дивный камень со знаком християнским, будто светит из римских