Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

На польском языке, на котором он говорил не хуже поляка, прекрасно его освоив за школьные и университетские годы в Варшаве, Виктор Глебович произнес с сочувствием:

— Нечасто видишь, что и у прекрасной пани бывают серьезные невзгоды.

Она вскинула на него голубые глаза и откликнулась на польском:

— Еще какие! Простите, не имею чести…

— Пан Бронислав Орлинский, — назвал себя он, с облегчением убедившись, что все-таки раньше не встречался с нею.

— Элжбета Могулевская, — представилась дама.

— О, вы из Могулевских? Из лодзинских фабрикантов? — упомянул резидент известных промышленников Польши, имевших в этом городе самые крупные текстильные фабрики.

— Да, я дочь Тадеуша Могулевского, — назвала она главу этого богатейшего семейства.

Орловский неподдельно удивился:

— Почему же в столь неспокойное время вы в России и так страдаете, пани Элжбета?

— Я расскажу вам, пан Бронислав, как земляку, — с подступившими слезами произнесла она, но сумела перебороть новый истерический приступ и продолжила: — Я замужем за Левоном Гегечкори, он был поручиком пехотного полка, а после переворота Левону предложили в Красной армии должность полкового командира. Я настаивала, чтобы уехать в Польшу, где мы бы жили, вы, пан Бронислав, представляете как… Но Левон — кавказский мужчина! К тому же поручик, а тут вдруг полк может стать под его команду! Он согласился, а я не могла его бросить, потому что, вы знаете, как любят польки. О-о, Матка Боска Ченстоховска… — женщина зарыдала.

В этой видавшей виды приемной на плакавшую даму и успокаивавшего ее мужчину не обращали никакого внимания, тем более, что говорили они по-польски.

Утерев глаза, Элжбета стала рассказывать дальше:

— Сначала у Левона все шло прекрасно. А потом, как сплошь и рядом бывает сейчас в этой России, его обвинили в контрреволюции и посадили в тюрьму. Вот и вся очень обычная для здешних мест история! Я плачу. пан Бронислав, потому что не сумела победить своей любовью его упрямство.

— В чем же конкретно обвинили вашего мужа? Вопрос непраздный, я являюсь в Петрограде председателем уголовно-следственной комиссии и разбираюсь в такого рода делах.

— О, так, может, вас мне Бог послал на выручку Левону! Ну в чем обвиняют бывших офицеров? Заговор против большевиков, участие в подпольной организации… Но это полная чушь! Я клянусь вам перед Господом нашим! Левон так был горд, счастлив своей новой службой, он никогда ни о чем против них не помышлял, — она страстно осенила себя католическим двуперстием.

— Дело вашего мужа ведет следователь Кузьмин?

— Если бы это было так, пан Бронислав! Дело Левона у ВЧК, а Родя Кузьмин помогает мне спасти мужа. Ведь они однополчане, до переворота были в одном полку. Родя — подпоручик и тоже пошел служить красным.

Орловский насторожился. Подпоручик Родя, швыряющий золото на бильярдное сукно, запросто приобретающий драгоценные сережки, пусть ворованные, но из Эрмитажа!

Надо было вытащить из столь удачно подвернувшейся дамочки побольше сведений, и резидент вдохновенно сказал:

— Много наслышан о товарище Кузьмине еще в Петрограде, он справедливейший человек! Я прибыл сюда в командировку и первым делам решил вот зайти к нему, спросить его мнение по ряду моих дел, пересекающихся с расследованиями товарища Кузьмина. Неужели такому следователю, как он, сразу не удалось выручить своего старого знакомого?

Могулевская оглянулась по сторонам и заговорила, понизив голос едва ли не до шепота:

— Пан Бронислав, ведь надо платить! За все приходится чекистам давать деньги. Эта бездна какая-то, Матка Боска Ченстоховска! И слава Господу, что Родя Кузьмин взял на себя все эти переговоры. Я не знаю, что бы без него делала…

С крайним пониманием Орловский подтвердил:

— Я хорошо это знаю, там личных связей мало. — Он вспомнил разговоры в биржевом кафе и добавил: — На Лубянку попал, без денег не выбраться. Дорого вам, пани Элжбета, встает свобода Левона?

— О-о, пан Бронислав! Чтобы подкупить нужных людей, посредники требуют не какие-то купюры, а золотые монеты и иностранную валюту. Я продала уже все свои драгоценности и еще выдала обязательства на крупные суммы под гарантию польского имущества Могулевских… Отца хватил удар, но что поделаешь, иначе расстрел Левона неминуем. — Она снова зарыдала.

Источник возможности Кузьмина играть в бильярд на золото для Орловского стал проясняться.

— Милая пани, — проговорил он, — я со своей стороны постараюсь вам помочь. Куда вам можно позвонить?

Элжбета продиктовала ему свой номер телефона. Орловский встал, прощаясь:

— У меня сегодня уже нет времени ждать товарища Кузьмина. Всего вам хорошего! Непременно позвоню, если представится возможность что-тб предпринять по делу вашего мужа. У меня есть кое-какие связи в ВЧК.

На Лубянку Орловский действительно отправился в тот же день.

Разведчик решил, что стоит рискнуть, так как на него работало несколько обстоятельств. Во-первых, петроградского комиссара в секретариате Дзержинского хорошо должны были запомнить хотя бы из-за того, что Феликс Эдмундович поселил его в своем гостиничном номере. Интерес же Орловского к делам вроде обвинения в контрреволюционной деятельности бывшего царского поручика, нынешнего красного комполка Левона Гегечкори вполне совпадал с его кругом наркомюстовских задач. Ведь Орловский расследовал должностные преступления, а при общей неразберихе — и армейские. Да и договоренность с Дзержинским помогать в контрразведке против немцев, быть в Питере личным агентом самого председателя ВЧК во всех случаях прикрывала его.

Так и вышло. Через секретариат Дзержинского Орловскому предоставили папку с делом об участии в контрреволюционном заговоре командира полка Левона Гегечкори и для ознакомления с ним отвели комнату. Едва открыв папку, Орловский узнал, что началось все с донесения на Гегечкори военного следователя Р. С. Кузьмина!

После прочтения кузьминского доноса даже у него, повидавшего всякого на своем веку разведчика, дрогнуло сердце. И доносчик, и его жертва, продавшиеся коммунистам за должности, безусловно, были его врагами, но поразила низость Кузьмина, лишь месяцы назад снявшего золотые погоны. Этот подпоручик явно сдал однополчанина в ЧеКа только затем, чтобы вымогать огромные деньги за освобождение Гегечкори у его жены, дочери польского богача.

Орловский, вернув дело, шел по коридору ВЧК, когда сзади его окликнули:

— Стойте!

Белогвардейский резидент замер и медленно оглянулся. Его догонял великан в кожанке, при ближайшем рассмотрении оказавшийся явно навеселе.

Чекист ощерил в улыбке щербатый рот и загалдел, протягивая Орловскому лист бумаги.

— Товарищ, ты в очках; значит — ученый! А я из простых оружейников с Урала, потому и без очков. Погляди, правильно я писулю сладил?

Орловский стал читать. То была докладная записка об операции, намечаемой на завтрашнее утро чекистским отделением, которое этот верзила по всей видимости возглавлял. Планировался арест нескольких московских белых подпольщиков, в том числе