Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

— Ша, чего попер, каторга! Иль мало вас монахи крестом да кулаком били?

— Во-он что, — протянул Степка, опуская глаза, будто искал что-то на полу.

Вдруг согнулся в три погибели и резко кинулся Мите в ноги, сбив его. Митя взмахнул руками и упал, а Кука мгновенно взлетел к нему на грудь, придавив коленями руки. Он выхватил из кармана бечеву, собираясь прикончить Митю-монаха по обыкновению гаврилок — удавкой.

Степка попытался захлестнуть жертву вокруг шеи, но изловчившийся Митя сумел поймать ртом бечевку, и удавка не получалась. Хитровец рванулся, выворачиваясь из-под Степкиных коленок, и ударил ему в лицо головой.

Кука охнул, из разбитого носа тут же брызнула кровь, а Митя уже был сверху, замолотил вора кувалдами рук. С помутневшим сознанием, бандит успел нащупать нож за голенищем правого сапога и ударить им Митю в бок. «Странник» грузно сполз с него, заливаясь кровью из раны.

Кука замахнулся финкой, чтобы воткнуть ее Мите в шею. Однако тот дернул за ножку стол со свечой, он опрокинулся, свеча упала и погасла. В беспросветной темени подземной норы Кука ударил наудачу, но нож не нашел тела противника, потому что Митя уже отполз, зажимая рану в боку.

Чувствуя, как уходит кровь, Митя про себя взмолился так горячо, как когда-то молился в Оптиной Пустыни истовым и чистым пареньком-послушником. Митя слышал, как ужом ползает по каморке Кука, чтобы нащупать и добить его.

Когда бандит наткнулся на его ногу, Митя, извернувшись, наугад вцепился в горло бандита, подмяв его руку с ножом и придавив ее коленками. Вкладывая всю силу, он сжал Степкину глотку железными руками. Гаврилка обмяк, захрапел, потом окончательно затих.

Митя отшвырнул мертвеца, зашарил по полу в поисках свечи й спичек. Нашел их, запалил свет, брезгливо стянул со Степки сапог и вытащил оттуда платочек с сапфиром. Развернул тряпицу, полюбовался уд ивительным свечением креста в глубине камня, пока от потери крови у него не начала кружиться голова. Спрятав «Крестовик» на груди, Митя задрал подрясник, оторвал от нижней рубахи полоски материи и кое-как замотал рану на боку.

Он задул свечу, приоткрыл, дверь в лабиринт. Никого не было слышно, да и не полагалось тут откликаться, вылезать на посторонний шум. тем более — вмешиваться в чужие дела, особенно кровавые.

Держась за стены от слабости, Митя выбрался наружу без свидетелей и захромал к будке Дуси Одноглазой.

Там он едва ли не свалился в руки Затескина, спросившего:

— Кука где?

— Избавил я от злодея Божий мир, — еле ворочая языком, ответил Митя-монах.

— Где «Крестовик»?

— Со мной.

Сила Поликарпович поволок раненого в родную «Румянцевку» на «странническую» квартиру.

Прибыв в эту крепость, сыщик первым делом послал за водкой для всех квартирантов, а раной Мити скоро занялась местная лекарка-знахарка Феоктиста, с такой же ловкостью принимавшая роды у хитровских «марух».

Когда Митю перевязали и он выпил стакан водки, Затескин напомнил ему о сапфире. Тот вытащил из-за пазухи и незаметно передал ему платок с «Крестовиком». Никто из «странников», запировавших в другом конце комнаты благодари угощению Затескина, не должен был заподозрить, из-за чего валяется в подземелье под «Каторгой» труп Степки Куки, а Здесь истекает кровью Митя-монах.

— Как же ты этакое дело обланшировал в одиночку? — спросил его Затескин, когда на «хазе» разорались так, что не стало слышно их тихого разговора.

— Справил я это святое дело, потому как имел на него в нашем роду благословение, — начал Митя. — Об этом я вам намекал еще в самом начале сыска. Происхожу я из длинного родословца священников да монахов по фамилии Куцинские. Служил из моей родни при Полоцком пехотном полке отец Трофим Кучинский, который полковым батюшкой участвовал 11 декабря 1790 года в штурме турецкой крепости Измаил. В страшном огне со стен полегли все офицеры Полоцкого полка, и солдаты заколебались, некоторые повернули назад. Тогда отец Трофим поднял над головой свой осеняльный крест и закричал: «Стой, ребята! Вот вам командир!» Повел с крестом над головой полк в атаку… Как же я мог за «Крестовик» разбойника Куку устрашиться?

— А что же потом было с предком твоим, батюшкой Трофимом? — перекрестившись, спросил Затескин.

— Слушайте дале. О подвиге батюшки Трофима командующий войсками под Ишаилом генерал-аншеф Суворов доложил генерал-фельдмаршалу По-темкину-Таврическому, который представил отца Трофима Куцинского к награждению. Светлейший князь написал государыне Екатерине Великой… Дайте вспомнить. А! «Уважая таковую его неустрашимость и усердие, осмеливаюсь просить о пожаловании ему креста на шею». Во, еще не всю память пропил!

— Что же был то за наградной крест? Очевидно, необычайный?

— Обязательно, Сила Поликарпыч! Высочайше пожаловали батюшке Трофиму золотой, украшенный бриллиантами наперсный крест на Георгиевской ленте. Торжественно возлагал награду на него архиепископ Екатеринославский и Херсонский Амвросий. Одновременно батюшку возвели в сан протоиерея и наградили крупными деньгами.

Конец этой знаменитой истории о герое-священнике Трофиме Куцинском уже слушали замолчавшие в застолье «странники». Они знали ее наизусть, потому что Митя рассказывал это много раз, но квартиранты никогда не прерывали его и не глумились. Не осталось у Мити-монаха, кроме описания этого подвига предка, ничего важного, ничего значительного в жизни, и забитые, измочаленные столь неправедным промыслом и низостью существования его товарищи ценили, что есть среди них хоть один, имеющий право пусть хотя бы рассказать о великом и святом.

На следующий день в гостиничном номере товарища Дзержинского состоялось свидание господ Орловского и Затескина, на котором они соединили результаты своих усилий.

Разложив сережки и сапфир на столе, они любовались на них, обсуждая дальнейшие действия. Потом Орловский убрал драгоценности в карман и отправился к Ахалыкину в уголовку, чтобы полностью завершить этот розыск, а затем перейти к другому — поиску раки преподобного Александра Свирского.

Ахалыкин прежде всего навалился на Орловского насчет покончившего с собой военного следователя Кузьмина, о чем еще на месте происшествия петроградский комиссар составил докладную руководству московского утро, в которой описал действия доносчика-шантажиста.

— Ты откуда взял, что Кузьмин донес на Гегечкори? — пронзительно глядя на него, спросил милиционер.

— На Лубянке читал его донесение в деле Левона Гегечкори.

— Вон оно что! — ожесточенно запыхтел самокруткой Ахалыкин. — А на наш запрос оттуда ничего не отвечают и дело Гегечкори предоставить не хотят.

— Обычная история с чекистами, Флегонт Спиридонович. Такие секретные и хитрые, что сами себя обхитряют, — усмехнулся он, подумав о своих взаимоотношениях с Дзержинским и о доверенной ему пьяным чекистом бумаге, из-за чего большинство намеченных для ареста людей Савинкова успели скрыться. — А к чему тебе дело Гегечкори? Его жена Элжбета, о которой я написал в докладной, наверное, дала