Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

Надвинув котелок поглубже, подняв воротник долгополого макинтоша, Затескин зашагал в сторону Никольской, чтобы оттуда спуститься к Солянке в страшные трущобы Хитровки, издавна наводившие ужас на москвичей.

В последние месяцы хитровская шпана так обнаглела, что ходить по Солянке, особенно женщинам с сумками, даже днем стало опасно. «Огольцы» налетали кучей, рвали ноши из рук и исчезали в Астаховском переулке, по которому тянулась главная трущоба «Кулаковка» с подземными притонами, окрещенными хитровцами «Сухим оврагом» и «Утюгом». Если ограбленные бросались вслед за шпаной, удирающей к грудам мусора, кирпичным развалинам, оттуда орава слаженно била по преследователям камнями.

Углубившись в этот переулок, Затескин вытащил руки из карманов, чтобы держать их налегке, и не ошибся. Из-за ближайшего угла вывернулись двое из нижайшей воровской касты — «портяночники», готовые сорвать хотя бы шляпу с головы прохожего.

Парни отпрянули в стороны, пропуская Затески-на, и когда оказались у него за спиной, один из них прыгнул сыщику на спину. Ожидая чего-то подобного, Сила Поликарпович обернулся и встретил того мощным коротким ударом в лицо. Второй, видя, что нарвались на человека матерого, бросился было прочь, но сыщик схватил его за шиворот.

«Портяночник», узнав вблизи Затескина, оторопело воскликнул:

— Сила Поликарпыч, вы? А сказывали, будто у белых генералов воюете!

Теперь и Затескин узнал парня и разжал руку на воротнике.

— Воробьиный Нос! Да тут я, тут, покамест в Москве воюю. Скажи-ка лучше, какие трактиры сейчас действуют?

— «Сибирь» да «Каторга». «Пересыльный» пораньше закрылся, там одного залетного задавили, — перечислил тот хитровские питейные места согласно прозвищам, выдуманным «рванью коричневой». — В «Утюге» также для знакомых людей могут завсегда поднести, сами знаете.

— Не Степку Куку, часом, с Питера пришили?

— Нет, энтот, кажись, с Вологды был. А вот кончил его за липшее слово, вроде б, петроградский какой-то аховый.

— Ничего тут не меняется, — проворчал Затес-кин, — словно и ЧеКа в городе нету.

На что Антошка Воробьиный Нос огорченно произнес:

— Что вы, Сила Поликарпыч, изволите говорить? Какая сволочь в этой Чеке! Как мы вас с огольцами вспоминаем-то. Вот времена-то были… Что фартовые, что сыскные — все относились друг к дрУжке с понятием. Всяк свое дело знал: один ловил и держал, а другой скрывался и бежал. А нонче? Чуть что — сразу к стенке ставят.

Затескин двинулся на Хитровскую площадь — центр злачной жизни, ее чрево с рынком из мрачнейших проулков-закутков в рядах, извивах покосившихся деревянных двухэтажных домишек да облупленных каменных трехэтажных корпусов ночлежек «Сухого оврага» между Яузским и Покровским бульварами. Туман от Яузы плыл и курился по этой низине будто от нечистот или смрадного дыхания кишащего здесь и грязно пирующего человекоповала.

Вот во что превратился огромный пустырь, заросший деревьями и кустами, иссеченный оврагами, в прежние времена «вольное место» для бродяг, хотя являлось оно одичавшей усадьбой генерал-майора Н. П. Хитрова Когда-то здесь на одном краю располагалась его дворня, стояли конюшни, глубоко уходили в землю погреба и подвалы, а на другом конце жил сам Николай Петрович.

Привычно топал Затескин по территории, известной ему не хуже, чем в свое время Смолину Сухаревка, примечая, куда и зачем мечутся вокруг тени. Рысили на работу «поездошники», выхватывающие на бульварных проездах, в глухих переулках, на вокзальных пятачках из верха пролеток и «моторов» баулы, узлы, чемоданы. Степенно двигались на разбой «деловые» с револьверами и фомками. А больше мельтешили по нынешнему бедному наварами времени хшровцы с чайниками да ведерками за водой к реке.

Первым делом сыщику надо было отметиться в «Каторге», трактире-низке, в доме, принадлежавшем до Советов Ярошенко, закрывающемся к полуночи, когда самые отчаянные гуляки валили гуртом допивать в «Утюг» — в лицевой дом, выходящий торцом на площадь. «Каторгой» же когда-то владел знаменитый укрыватель беглых и разбойников Марк Афанасьев, потом трактир перешел к его приказчику Кулакову, как и ряд домов между Хитровской площадью и Астаховским переулком. Этот огромный участок, где царили «волки» «Сухого оврага» и «утюги», прозывавшийся «Кулаковкой», был настолько зловещ и кровав, что полицейские в форме туда не совалась, но именно потому-то отсюда обычно и начинал свой обход Хитровки господин розыскной агент Затескин.

Красными огнями сквозь закоптелые стекла светилась «Каторга». Затескин рванул низкую дверь в полуподвал и вмиг окунулся в гам, дикие распевы и звон посуды. При появлении его богатырской фигуры на пороге сей бал воров и свадьба нищих враз смолкли.

Из глубины залитых водкой и пивом столов хрипатым голосом поприветствовали легендарного здесь сыщика, исчезнувшего из местных пенатов после отречения от престола царя:

— Со свид аньицем, Сила Поликарпович! Не чаяли уж на энтом свете свидеться с вами.

— Здорово, ребята! — гаркнул Затескин. — Не легашом от краснопузых властей я к вам прихондо-рил, а по частному своему делу.

— Садись, Сила Поликарпыч, гостем будешь, выпить купишь — хозяином будешь!

Затескин, бросив деньги на стойку, приказал буфетчику:

— Налей всем в препорцию, а мне — полштофа и пива да подай копченой рыбки.

В зале благодарственно взревели. Затескин прошел в угол и опустился на свободный стул, сняв котелок, примостился за столом.

Гульба и веселье в «Каторге», этом самом буйном хитровском притоне, бирже воров и беглых, снова обрели прежнюю силу. Сила Поликарпович стал медленно выпивать и закусывать, пристально поглядывая в направлении нужного ему здесь Аристарха Палестова, неподалеку изнывающего в тяжелом похмелье за пустым столом. Этот бывший артист, затем пьяница-сочинитель водевилей, теперь же окончательно спившийся босяк, больше известный хитровцам под прозвищем Палестинский, проживал рядом, в надворном флигеле ночлежки Ярошенко на нарах в квартире № 27, исконно называвшейся «пи-сучей» и «благородной».

Первыми жильцами ее были еще в 1880-х годах запойные супруги-дворяне под кличками Князь и Княгиня. Он был слепым стариком, умеющим безошибочно подносить стакан к губам да диктовать на французском письма к благодетелям, бывшим знакомым, хорошо известным в свете, которые писала его беззубая жена. Гонцы с посланиями Князя получали самые крупные подачки. Им страшно завидовали конкуренты из менее «аристократических» жилищ в ночлежках Орлова и Бунина: бывшие чиновники, выгнанные со службы офицеры, попы-расстриги, кропавшие и лично разносившие письма-слезницы наудачу по адресам.

Теперь принявший у них черед Палестинский верховодил в № 27 спившимися с круга оперным басом, ресторанным метрдотелем и бригадой бывших переписчиков театральных ролей. На труды этой постоянно похмельной и голодной хитровской элиты резко упал спрос, так как по нынешним временам никому не было дела до писем-слезниц. В связи с этим Сила Поликарпович рассчитывал без труда нанять Палестинского в ищейки, каковой «драматург» у него уже работал.

Затескин кивком пригласил Палестинского к столу. Тот приблизился и плюхнулся на стул,