Право на возвращение - Леон де Винтер

Брам был уверен, что теперь, когда Балин стал министром иностранных дел, в Израиле наконец наступит процветание.

— Чем вы занимаетесь? Я хочу сказать, кто вы по профессии?

— Недвижимостью. Я покупаю дома или сам строю. Тот дом, где расположена моя контора, тоже принадлежит мне.

— У вас есть дети?

— Трое — дочь, которую вы уже видели, и два сына. Пробовал жениться, даже два раза, но решил больше не экспериментировать. Мой темперамент не выдерживает такого испытания.

Он замолчал, словно давая Браму возможность рассказать, в свою очередь, о себе, но Брам был уверен, что рассказывать нет смысла: Прессер и так все знает. Он поглядел в окно. Они ехали по 110-й на север. Через несколько минут они свернут на 10-ю и по ней, двигаясь к западу, через двадцать минут доберутся до побережья Санта-Моники и свернут к северу по Прибрежному шоссе. Сто десять можно считать хорошим числом. Один плюс один — два, нуль — нейтрален. Десятка — пять раз по два.

Брам сидел молча, и вдруг Прессер сказал:

— Моя дочь — вдова.

Брам кивнул. Со стороны это, должно быть, выглядело глупо. Он не знал, что сказать. Если честно, Рахель тоже может считаться вдовой. Он спросил:

— Как ее зовут?

— Диана.

— Но так, кажется, зовут вашу внучку?

— О, я думал, вы ее имеете в виду. Мою дочь зовут Анна. А внучку — Диана. Ту, которой вы спасли жизнь. Я думаю, если б она не выжила, Анна тоже умерла бы. После того, что ей пришлось пережить в прошлом году.

Брам отпил еще глоток. Расползшийся по равнине город проплывал за окнами. Будь у него деньги, он изъездил бы на автобусе весь этот город вдоль и поперек. А после исходил бы его пешком. Он потратил целый день, добираясь из Санта-Моники в центр Лос-Анджелеса.

Те дома Санта-Моники, что лежали в зоне его интереса — с номерами, состоявшими из двоек и восьмерок, на улицах, имевших такие же номера, — он проверил.

Когда он начал свой поиск на Восточном берегу, то двинулся сперва по 202-му шоссе на юго-запад. Стоило огромного труда находить шоссе, имевшие в своем номере по крайней мере одну двойку или одну восьмерку, и, только используя те, где присутствовали четверка и шестерка — что было не вполне корректно, — ему удалось добраться до Брунсвика, штат Джорджия, где начиналось Восемьдесят второе шоссе. Восемьдесят второе привело его в Алабаму, Миссисипи, Арканзас, Техас, Нью-Мексико. Все попадавшиеся по дороге штаты подверглись тщательной проверке. В Аламогордо, Нью-Мексико, Восемьдесят второе закончилось. К северо-западу от этого города 16 июля 1945 года на ракетном полигоне «Белые пески», а точнее — в Тринити, была испытана первая в истории атомная бомба. Испытание пережили 38000 жителей Аламогордо, родины знаменитых бомбардировщиков-невидимок.

Покинуть этот город оказалось труднее, чем попасть в него. Главное шоссе, проходившее через Аламогордо, имело номер 54, и число это никак не разбивалось на двойки и восьмерки. К западу от города лежал знаменитый ракетный полигон, а к югу — военная база «Форт Блисс». Кроме 54-й, через город проходила еще одна дорога — к несчастью, 70-я. И он, развернувшись в обратном направлении, добрался по местным шоссейкам, 20-й и 80-й, до национального шоссе номер 40, начинавшегося в Уилмингтоне, Северная Каролина, которое привело его в калифорнийскую пустыню Мохаве, город Барстоу. Оттуда тоже оказалось довольно трудно выбраться. Наконец, по Десятому шоссе он въехал в Санта-Монику. Здесь Десятое превратилось в Тихоокеанское скоростное и обрело номер 101. Он мог, конечно, получить желанную двойку, сложив две единицы и выкинув нуль, но это было бы серьезным нарушением чистоты эксперимента. Если ему не удастся успешно завершить свой проект в Лос-Анджелесе, перед ним встанет тяжелая задача: добраться до одного из северных городов. Проблема состояла в том, что все шоссе, ведущие с юга на север, пронумерованы в Америке нечетными числами. Так что из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско пришлось бы добираться весьма сложным путем, используя шоссе с четными номерами, хоть немного загибающиеся к северу.

— Да, Сиэтл… — сказал вдруг Прессер, — мой зять приехал туда за два часа до того, как взорвалась «грязная» бомба. Он работал у меня. Мы собирались купить там дом.

Четырнадцать месяцев назад… Брам тогда испугался, не случился ли теракт в Сиэтле из-за его миссии, но даже думать не хотел о том, что малыш мог оказаться там во время взрыва. Никаких доказательств не было, только ощущения; и хотя теперь его жизнь была подчинена цифрам и расчетам, он не мог перестать доверять своей интуиции.

Прессер отвернулся к окну:

— Это был первый дом в Сиэтле, построенный с применением новых технологий в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Двенадцать этажей по триста квадратных метров. Прочная конструкция, стальной каркас, мраморный вестибюль. Четыре лифта. Я сам должен был ехать, но пришлось бы отменить визит к зубному врачу, который я уже дважды откладывал. Я люблю сам проводить инспекции, но там я был не очень нужен. Так что вместо меня поехал Эдди. Меньше чем в ста метрах от дома они поставили контейнер с бомбой. Дом оказался в центре зоны. То, что от него осталось, свезли в Неваду и свалили в старую шахту. Там долго еще все будет радиоактивным.

Когда это случилось, Брам жил в мотеле рядом с Меридианом, штат Миссисипи. Он часами сидел перед телевизором в провонявшем вареной капустой холле мотеля, а тележурналисты и операторы, одетые в защитные костюмы, сообщали последние новости с места событий. По мнению экспертов, в этом несчастье был элемент удачи: не прошло и десяти минут после взрыва, как, при полном отсутствии ветра, хлынул ливень, что свело к минимуму выпадение радиоактивных осадков.

— Они снесли все кафе «Старбакс» в округе, — грустно заметил Прессер.

— Но понастроили новых в миле от места происшествия, — откликнулся Брам.

Иногда он проводил целые дни в каком-нибудь «Старбаксе». Кофе был дорогим, но, пока перед ним стояла недопитая чашка, его не трогали. За то время, что он был занят своей миссией, Брам пересидел в сотнях кафе.

— Эти совсем другие, — заметил Прессер.

— В магистрате прошло голосование, они решили восстановить все в первозданном виде, — поделился Брам информацией, прочитанной несколько недель назад. Он сильно разволновался тогда из-за этого: почему бы кому-то не принять решение о восстановлении его жизни в первозданном виде?

Прессер покачал головой:

— Никогда все не станет таким, как было.

— А мне нравится, что они хотят все восстановить.

— Все равно никого не вернешь, — заметил Прессер, — а разве не этого все хотят?

Брам растерялся: он не знал, что ответить. Бургомистр уверял, что разрушенный район будет восстановлен целиком — до последней ободранной стены и проросшей сквозь асфальт травинки.

Брам спросил:

— На каком этаже ваша контора?

— На пятом.

— И какой номер?

— Пять ноль пять. Зачем вам?

— Просто так.

— Пятая улица, номер тысяча пятьсот пять, пятый этаж, офис пятьсот пять.

Пять нехорошее число. Так много пятерок сразу непременно принесут несчастье.

— Эдди, мой зять, Эдди Френкель, вам знакомо это имя? — спросил Прессер. — Вы просто не поверите, когда узнаете, кем был его отец!

Прессер внимательно поглядел на Брама, ожидая реакции, потом добавил:

— Я должен был сразу сказать вам об этом. Его отца звали Сол Френкель.

Имя было незнакомо Браму. Может быть, какая-нибудь американская знаменитость, но Брам, внимательно следивший за прессой, не смог его вспомнить.

— Это имя ничего вам не говорит?

— Нет.

— Сол Френкель, профессор Сол Френкель. По происхождению — немецкий еврей. В шестидесятых и семидесятых жил в Голландии, занимался научной работой в университете. Работал с профессором Хартогом Маннхаймом.

Прессер улыбнулся и покрутил головой, словно сам изумляясь тому, что только что сказал.

— Не правда ли, поразительно? Ваш отец и отец Эдди, работавшие вместе в Нидерландах, Нобелевская премия… Как тесен мир, не правда ли? Отец Эдди и ваш отец прекрасно знали друг друга. Не кажется ли вам многозначительным это совпадение? То, что вы, на другом краю света, спасли жизнь внучке Сола?

Этот тип знал прошлое Брама до мельчайших деталей. И чего пристал?

— Когда ваш отец уехал в Израиль, Сол Френкель перебрался в Калифорнийский Технологический, в Пасадену. Он умер два года назад, еще до того, как Эдди…

Прессер оборвал себя на полуслове.

Браму нельзя было оставаться с ним, само присутствие этого человека ставило миссию под угрозу.

— Я… я не хочу дальше ехать, — сказал Брам.

— Еще немного, вы не пожалеете об этом.

— Я не должен был ехать. Вы можете остановиться?

— Для этого надо съехать с шоссе. Мы почти приехали.