Мой невыносимый сводный дракон - Александра Каспари

Он не успел увидеть шрам? Вроде не должен. Я стояла вполоборота и успела повернуться. Значит, он пялился на затянутую топом грудь! Я сейчас же запущу чем-нибудь тяжёлым ему в физиономию. Но на туалетном столике, как назло, ничего тяжелее флакона духов и щётки для волос нет.

– Смотри не захлебнись, – ляпнул «братец» и ловко поймал летевшую в него расчёску.

Какой же я была дурой, когда поверила, будто мы можем мирно сосуществовать. Он совершенно невыносим! Наглый пренеприятнейший тип! Что же девушки находят в нём эдакого?

– Выйди вон! Сейчас же!

О боги, я визжу как истеричка. Но это всё Эллиот виноват!

И не уходит наглец. Наоборот, проводит моей щёткой по своей гриве, любуется отражением в зеркале. Проходит к секретеру, беглым взглядом оценивает идеальный на нём порядок, разворачивается и скрещивает на груди руки.

– Ты, прежде чем заявку подавать, вылетала за город? – спрашивает, как ни в чём не бывало. – Но о чём это я? Ты же самоуверенная и бессмертная Виктория Грант. Держу пари, даже карту не удосужилась посмотреть.

– Как раз собиралась взглянуть, а что? – язвлю в ответ.

– Посмотри, – подначивает «братец».

Чувствую новый прилив раздражения и злости, по силе превосходящий все предыдущие. Но, кое-как справляясь с бушующим клубком эмоций, раскладываю на столе карту, которую мне выдали в департаменте спорта. Из левого нижнего угла к противоположному верхнему прочерчена жирная красная линия. Большое серое пятно внизу обведено синим цветом – это, очевидно, Линхольд и круговой маршрут первого тура. Такой же, как в гонках среди юниоров. Ну и что здесь такого ужасного?

А Эл не унимается:

– Как думаешь, почему среди взрослых в два раза меньше участников, чем среди подростков? Может быть, нам не нужны деньги? Или серьёзные проблемы со здоровьем одолевают? Или, быть может, мы так загружены работой, что не можем взять трёхдневный отпуск?

– Откуда я знаю? – рассердилась я. – Скажи прямо! Что за манера говорить загадками?

– Я вижу, ты совсем в географии не разбираешься, – вздохнул Эл и провёл пальцем вдоль красной линии. – Это сплошная аномальная зона. Слишком длинная, чтобы пересечь её по воздуху без единой остановки, только вот незадача: здесь и приземлиться-то негде. То гейзеры, то болота, то горы с резкими воздушными течениями, то дремучие леса. Из Линхольда в Глейнсборо нет прямых маршрутов, только в объезд. Местные предпочитают добираться туда не по воздуху, а по дороге на автомобиле.

– Тем не менее, каждый год сотни драконов преодолевают эту дистанцию и даже побеждают, – возразила я. – Если ты смог, значит, и я смогу.

– У меня не было перерыва в целый год. Если берёшься что-то доказывать, убедись, что хватит силёнок.

Ощущение, будто меня в солнечное сплетение ударили. Дыхание сбилось, в глазах потемнело, за рёбрами запульсировала боль, разливаясь ядовитой смесью по венам и отравляя весь организм. Но я нашла в себе силы съязвить:

– Какой ты заботливый, братец, я поражена. Я обязательно подумаю над твоими словами.

– Я напишу Питеру, чтобы аннулировал твою заявку, пока не поздно, – начальственным тоном произнёс он.

– Вот это заявление! Неужели девушки испугался, а, братец? – храбрилась я, хотя к стыду своему испытывала нечто совсем противоположное. – Боишься, что я обойду тебя на соревнованиях?

– Девушки, говоришь? – повторил он и демонстративно окинул меня взглядом – тот невыносимо медленно прополз от моих коленей до губ, задерживаясь на каждом изгибе и выпуклости, отчего меня то в жар, то в холод бросало. И тихим, будто бы доверительным тоном смертельно ранил: – Тебе деньги нужны? Ты ради них всё затеяла? Только скажи.

– Мне от тебя ничего не нужно! – взорвалась я.

«Братец» же окончательно добил:

– А я разве что-то тебе предлагаю?

Пока я пытаюсь собрать себя воедино, Эл вдруг резко надвигается, заставляя меня пятиться, пока не упираюсь спиной в стену. Но он продолжает двигаться, пока между нами практически не остаётся кислорода. Полосует хищным драконьим взглядом, будто лезвиями. Вся душа в клочья. Сердце совершает резкий скачок вверх и начинает тарабанить так, что дрожью по всему телу разносится. Меня будто кипятком ошпаривает и кожа тотчас становится влажной. Я жду, что «братец» скажет что-то особенно ядовитое, однако он молчит и продолжает уничтожать меня взглядом. Я же и вздохнуть не решаюсь – то ли боюсь отравиться его запахом, то ли отчаянно не желаю, чтобы он почувствовал моё дыхание на своих губах. Он тоже не дышит. Мы словно соревнуемся, кто дольше выдержит. Реальность плывёт, кислорода отчаянно не хватает, грохочущий в ушах пульс вот-вот разорвёт тонкие артерии, но я не сдаюсь. Выдерживаю зрительный контакт и так же убиваю его в ответ.

Или мне просто так хочется думать. Потому что инстинкт самосохранения меня подводит и неожиданно для себя самой я вдыхаю, чувствуя, как от гремучей смеси запахов сгорают рецепторы. И в то же время ощущаю горячую ладонь у себя на шее. Отстранённо осознаю, что он ни капельки не давит, давая возможность насытить организм кислородом, но не успеваю ничего предпринять, как в губы впиваются поцелуем, почти таким же жалящим, как и взгляд. Что происходит с организмом, толком не понимаю. Его клинит по всем фронтам. Не чувствую ни рук, ни ног. Вообще ничего, что находится ниже бьющего в его ладонь пульса на шее, не чувствую. Зато в голову ударяют хмельные пузырьки, как от шампанского, и… я говорила, будто все рецепторы сгорели? Как бы не так. Их словно в два раза больше становится, и все они с сумасшедшей скоростью впитывают новый вкус, а мой превращенный в кашу мозг решает, будто тот ему нравится!

Быть такого не может! Мне не должно это нравиться! Мне бы оттолкнуть наглеца, укусить, дохнуть огнём, наконец, и превратить в пепел, но всё оборачивается не так, как мне того бы хотелось. Пальцы сгребают в кулак мягкую ткань футболки, ноги разъезжаются на идеально натёртом паркете, а в живот утыкается то самое очень большое и твёрдое. Эти размеры настолько меня удивляют, что от неожиданности я подскакиваю и впиваюсь зубами в мягкую плоть, однако укус воспринимают как ответ на поцелуй. Но разве это поцелуй? Это не поцелуй, а чистая провокация! Он слишком напористый и в то же время слишком чувственный, отчаянный и пьянящий, требовательный и томительный. В нём злость и страсть, голод и нежность, желание и мольба. «Раз… Два… Три…» – проносится в голове, скорее, в силу привычки. Но после десяти секунд я – боже мой! – начинаю отвечать и наше противостояние превращается в настоящее безумие.

Оба сердца работают