Призрак Викария - Эрик Фуасье

– А вы этого, судя по всему, не одобряете, – заметил Валантен с напускным простодушием.

Упитанный буржуа даже забыл на время о прелестях соседки и обратил к инспектору лицо, на котором ясно читалось пристрастие к жирной пище и спиртному.

– О, ни в коей мере! – запальчиво воскликнул он. – По счастью, теперь, когда правительство возглавил Казимир Перье, о помощи бунтовщикам и речи быть не может! Вот полоумный Лаффит, в отличие от него, был бы вполне способен втянуть нас всех в войну. И в какую! В общеконтинентальный конфликт, в котором наша новая монархия выступила бы на стороне всякого революционного сброда и заставила бы ополчиться на себя все старые державы Европы. Чистое безумие, как это еще можно назвать? Мы уже видели, к чему нас подобное привело в пятнадцатом году! Воистину, история повторяется, вечно ходит по кругу.

Валантен вздрогнул. Его лицо побледнело.

– Что вы сказали? – резко переспросил он, подавшись вперед. – Еще раз!

Обескураженный такой внезапной реакцией собеседника – молодого человека, чей элегантный и весьма дорогой наряд, казалось бы, служил гарантией общности их политических взглядов, – буржуа испугался, что сболтнул лишнего. Его тройной подбородок нервно колыхался, пока толстяк лихорадочно придумывал пути отступления.

– Ну я… – начал он уже менее уверенным тоном, – я сказал, что война – это безумие. Любой здравомыслящий человек не может с этим не согласиться.

– Нет, месье! Что вы сказали после этого? Вы можете точно произнести еще раз ваши последние слова?

По растерянному выражению лица буржуа было ясно, что он усомнился в здравомыслии Валантена.

– Но… я уже не помню… Мы ведь просто болтали, чтобы занять время. Эти чертовы оперы никогда не начинаются вовремя!

Валантен, охваченный нервным возбуждением, уже готов был вскочить, но вместо этого откинулся на спинку кресла. Не обращая более внимания на старикашку, он пробормотал так, будто разговаривал сам с собой:

– Вы сказали, что история вечно ходит по кругу.

Аглаэ, накрыв ладонью руку спутника, наклонилась к нему поближе и шепнула на ухо:

– Что с вами, друг мой? Вы очень побледнели…

Валантен не ответил – он был ошеломлен внезапным открытием, которое теперь занимало все его мысли, не давая отвлекаться на то, что происходило вокруг. Просто-напросто он вдруг понял тайный смысл последнего письма Викария.

Враг назначил ему встречу, и теперь Валантен точно знал, куда он должен отправиться, чтобы сойтись с ним лицом к лицу.

Глава 12

Духоявление

На следующий день настала среда. Как и было условлено с Мелани д’Орваль, юный Исидор Лебрак, облаченный в самую приличную, то есть наименее потасканную одежду из той, что у него имелась, явился к вратам имения «Буковая роща» в окрестностях Сен-Клу к середине второй половины дня.

Обширные земельные угодья д’Орвалей простирались к западу от города до подножия холма Монтрету. Там был густой парк со столетними деревьями, были мраморные нимфы, поросшие мхами, и затянутый ряской пруд, оранжерея, стеклянная крыша которой едва выдерживала густо опутавший ее плющ, и красивая усадьба – трехэтажная, с многочисленными коньками крыш, с четырьмя башнями, частично встроенными в корпус особняка. От всего ансамбля веяло сумрачной меланхолией, какая порой сопровождает досужие размышления путников, утомленных долгой дорогой в мальпосте [50]и сквозь дрему заметивших мельком из окна в туманной дали полуразрушенные башни какого-нибудь старинного замка.

Хозяйка усадьбы сама вышла встречать гостя в просторный вестибюль, уже ярко освещенный, несмотря на разгар дня. Как оказалось, подобная вакханалия света – характерная особенность этого места. В каждом помещении Исидора здесь встречало такое же буйство огней, повсюду были расставлены канделябры с горящими свечами, как будто обитателям было важно разогнать тени и рассеять сонмы смутных тревог, что в этом жилище, слишком большом и пустом, могла бы вызвать тьма.

Но в первую очередь Исидора поразила бледность прелестной Мелани. Ее лицо было таким же изможденно-бесстрастным, как в тот день, когда она приезжала на улицу Иерусалима, однако теперь юноша заметил, что за ее трогательными попытками казаться любезной и бодрой скрывается смутное беспокойство. Локоны с медным отливом выглядели еще ярче на фоне полупрозрачной кожи лица, притягивая взгляд, и весь облик этой женщины вызывал неодолимое желание утешить ее и защитить. Она была из тех эфемерных созданий, в которых сразу угадывается беззащитность перед превратностями земного существования и неизбежными ударами судьбы. У всякого нормального мужчины при виде этой хрупкой фигурки и фарфорового личика сразу возникало горячее желание заключить ее в объятия, чтобы оградить от опасностей.

Все эти соображения пришли в голову Исидору, пока он слушал ее приветствие, и потому молодой человек покраснел до корней волос. Испугавшись, что хозяйка имения не могла не заметить, как он смущается в ее присутствии, Исидор покраснел еще больше. Мелькнула мысль, что шеф, возможно, переоценил его способности к самообладанию, и если в дальнейшем он не возьмет себя в руки и не проявит больше хладнокровия, то рискует не справиться со своей деликатной задачей.

К счастью, Мелани, судя по всему, не обратила внимания на его душевное смятение. По пути к оранжерее она сказала Исидору, что он должен играть роль ее дальнего родственника – дескать, едет через Париж на воды в Пломбьер [51]и заглянул ее проведать. Словно для того, чтобы его успокоить, прелестница добавила, что у него будет возможность освоиться в этом новом качестве, потому что ее муж сейчас отсутствует – поехал на почтовую станцию, чтобы лично встретить Павла Обланова, – и пока в зимнем саду их ждут только супруги Лонэ, а барон, заверила она, человек славный и ужасно болтливый, из тех, кто в любой беседе перетягивают все внимание на себя.

Молодой полицейский очень быстро понял, что имела в виду Мелани. Лонэ был низеньким толстячком, который пытался компенсировать непрезентабельную внешность феноменальной говорливостью. Едва хозяйка представила гостей друг другу, толстячок разразился словообильным панегириком самому себе, состоявшим из анекдотов не первой свежести о якобы блистательных временах, когда он делил участь изгнанника с Людовиком XVIII в Генте. Удивительное дело, но его до смешного нелепое позерство вызывало скорее снисходительную улыбку, нежели раздражение. Слушая его бахвальство, Исидор думал о той лягушке из сказки, которая раздувалась от гордости, раздувалась да и лопнула.

Супруга же оказалась полной противоположностью месье де Лонэ: высокая костлявая особа с невыразительным лицом и седыми волосами, уложенными на старомодный манер, была тиха и почти незаметна. С ее тонких губ лишь изредка срывались скупые комментарии, а отсутствующий взгляд был устремлен в пустоту, как будто она блуждала в туманных закоулках собственного