Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

этих двух русских святых‐современников было разное понимание монастырской жизни. Один ограничивал ее только отшельничеством в его скитской форме, другой был за общежительный монастырь, не исключающий другие формы. Так, московская «Сергиева школа» монашеского делания в лице преподобных Иосифа и Нила делится на две ветви.

1). Линия прп. Иосифа была ориентирована на утверждение крупных общежительных монастырей, не боящихся принимать пожертвования, в том числе земельными владениями, живущих строго по уставу, в аскезе пустынножительства, оказывающих большую и всестороннюю помощь нуждающимся мирянам. Для решения этих задач, в том числе духовно‐просветительских, миссионерских были нужны государственная помощь и опека, как и возможность прямой связи с Москвой. Для решения проблемы земельной собственности (а суть ее состояла в том, чтобы духовно конвертировать ее и молиться за благотворителей; помогать, опираясь на эти средства, нуждающимся мирянам; осуществлять церковную миссию, создавать книжные и издательские центры). Задача конвертации пожертвованных материальных (и прежде всего земельных) накоплений заставила прп. Иосифа провести в монастыре подлинную реформу, касающуюся а) новой коммеморационной культуры поминовения, где поминание благотворителей стало важнейшей частью богослужебной жизни монастыря[1509]; б) создания централизованного центра помощи нуждающимся и оказания единичной помощи. Рядом с Волоцким монастырем прп. Иосиф устроил дом призрения Богарадный монастырь, где кормили ежедневно до 600–700 человек, издерживая на бедных ежегодно до 3 тысяч четвертей хлеба[1510]. Преподобный оказывал и единичную помощь крестьянам в округе, кому скотиной, кому зерном[1511]; в) утверждения строгого, уставного общежития, исключающего любые некиновийные формы устройства монашеской жизни.

2). Линия прп. Нила Сорского, — по‐иному, чем прп. Сергий, продолжающая опыт новгородского пустынножительства; через сохранение новгородских пустынножительных форм, при дополнении их, как это было на Афоне, более высокой — скитской — культурой отшельничества. В этом смысле прп. Нил не принимает опыта прп. Сергия, отказывается от него, а предлагает свой путь. Но в качестве лица, обратившегося к пустынножительству, прп. Нил Сорский все же оказывается человеком сергиевой традиции, поскольку именно прп. Сергий выбрал пустынножительство в качестве магистрального пути для русского монашества. И, возможно, ни у кого не было бы вопросов и никогда не возникло бы проблемы «нестяжатели/иосифляне», если бы оба преподобных не потребовали «суда кесаря». А суд кесаря стал им необходим по двум причинам; а) Церковь столкнулась в эти годы с чрезвычайной опасностью ереси «жидовствующих» (а до этого стригольников — тоже из Псково‐Новгородского региона); б) вопрос о церковных вотчинах оказался не только и не столько политическим вопросом, сколько духовным. Это удалось выяснить именно в процессе богословской полемики, чего, скажем, не было при Грозном в период Стоглавого собора, когда свт. Макарий, митрополит Московский, сумел письменно доказать, что не дело отбирать у Церкви ее собственность. В возобновившейся полемике при Иване III на церковном соборе 1503 г. государь встал на сторону нестяжателя Нила[1512], и лишь более широкий подход к этой проблеме (в том числе, богословский) прп. Иосифа заставил, в конце концов, великого князя Московского принять сторону иосифлян. При этом путь прп. Нила, если бы он принимался за основу для всего русского монашества (а таковая цель была у нестяжателей)[1513], решал бы только одну проблему — нестроения в монастырях, в результате зависимости их от земных богатств, переданных жертвователями. Но монастырь тогда полностью отрывался бы от мира (от общества и государства), оставляя мир самому решать проблему конвертации богатства (в миру, в условиях приходской жизни это значило суживать конвертацию до уровня социальной помощи нуждающимся). Также монастырь не имел бы возможности заниматься церковной миссией; да и сам бы, в конце концов, оказался без притока свежих монашеских сил. Это не значит, что благодаря иосифлянскому пути можно было беспрепятственно решать все проблемы. В теории — да, но на практике, например, проблема монастырских богатств решалась очень непросто. Как только в монастыре слабел духовный тонус, в пору, когда его возглавлял просто «хороший хозяйственник», так сразу происходил сбой в сложном механизме конвертации, в результате туда проникали «плесень» и «гниль», среди братии укоренялись пороки. Сам по себе опыт прп. Иосифа Волоцкого и его монастыря не был широко распространен. Школа прп. Пафнутия Боровского, через которого прп. Иосиф и получил духовную прививку от прп. Сергия, делала упор на широчайшую благотворительность и дела милосердия. Сам прп. Пафнутий, ученик ученика прп. Сергия, ценил милостыню, помогал бедным, а в голодный год благословил в своей обители каждый день питать до тысячи голодных жителей из окрестностей[1514]. В школу прп. Пафнутия Боровского, с ее четко выраженными поминальным и социальными комплексами, входили и переславские монастыри, в одном из которых подвизался прп. Даниил Переславский, святой XVI столетия, которого хорошо знали и ценили при царском дворе в Москве.

В советской историографии было привычно ставить вопрос о «духовных феодалах» — монастырях‐вотчинниках и представлять дело так, будто Церковь мало чем отличалась от светских владельцев земли в своих стремлениях обогатиться, не считаясь с ценой. Да и в постсоветской России, в общем‐то, не была найдена альтернатива этой точке зрения. С советскими историками А. И. Комиссаренко[1515], И. А. Булыгиным[1516] и другими соглашались российские историки В. И. Иванов[1517], М. С. Черкасова[1518], многочисленные авторы XXVIII сессии аграрного симпозиума по аграрной истории Восточной Европы и целый ряд других авторов[1519]. Последней крупной работой, написанной в том же ключе, был совместный труд Я. Э. Водарского и Э. Г. Истоминой[1520]. Здесь, кроме собранной и выверенной статистики, опять звучат старые утверждения: «Появление монастырей‐вотчинников означало материальное укрепление Церкви в целом, превращение ее тоже в крупнейшего землевладельца, возможность поддержать великокняжескую власть деньгами, натуральными продуктами и войском, набранным из зависимых крестьян»[1521]. Этот исторический нигилизм строится на полном отрицании положительных начал у монастырской колонизации; в этом процессе авторы книги видят сугубо меркантильную сторону. Оказывается, причины ее лежат на поверхности: они в появлении «неимущих младших сыновей бояр, дворян, купцов, понявших, что в сложившихся условиях именно в рядах черного духовенства, монашества открывается возможность достичь экономической независимости, благосостояния и высокого положения в обществе. Они становятся организаторами монастырей нового типа, монастырей вотчинников, центров складывавшихся крупных земельных владений»[1522]. Выводы эти сделаны известным историком, хорошо знакомым с житиями и прп. Сергия Радонежского, и Кирилла Белозерского, и сотен других русских святых; но, тем не менее, вопреки всему, церковные процессы рассматриваются с сугубо атеистических и материалистических позиций. Подобный искаженный взгляд на монастырскую земельную собственность идет от марксистско‐ленинского учения, на платформе которого выросла и советская научная (в том числе историческая) школа. Она сохранила свои ведущие позиции и в постсоветской России.

Тем не менее