Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

эпохе прп. Сергия Радонежского. Это прп. Антоний Дымский (ум. ок. 1224 г.), новгородец, постриженик Хутынского монастыря, основал Дымскую пустынь — недалеко от Тихвина, в глухой чаще, и Вырдомскую пустынь, также в глухих лесных местах Новгородчины. Два других ученика прп. Варлаама — прп. Константин Коссинский, Старорусский (ум. 1240 г.), и его сомолитвенник прп. Косма Коссинский, Старорусский (ум. 1240 г.) устроили Коссинский Николаевский монастырь на полуострове между реками Полистою и Снежной. Обитель отличалась строгостью жизни, бедностью, опорой на собственные труды[1488]. К числу великих новгородских чудотворцев относился прп. Ксенофонт Робейский (ум. 1262 г.). Ученик школы прп. Варлаама, он основал Лисицкий Рождества Богородицы монастырь в трех верстах от Хутынского монастыря. На его раке была надпись «Горяшу любовью к Богу и приметашеся день и ночь во храме Божии, отрину от себе богатство, и избра самовольную нищету и нестяжание, поплева мирскую славу»[1489]. Этот подвижнический опыт, отличный от киевского, и предстояло усвоить нарождающейся московской школе подвижничества, где имя прп. Сергия Радонежского стоит на первом месте, как «игумена Земли Русской», как зачинателя подлинной монастырской школы, открытой для любого человека, из любой среды, готового сугубо славить Бога в монашеском чине. Значение преподобного и состояло в том, что он опыт новгородского отшельничества перенес на всю Русь, и территориально и сословно. Также он не оставил втуне великий опыт киевского монашества, в большей степени — Киево‐Печерской обители. Но последний включался в сергиеву традицию как предание, а первый (новгородский опыт) — как эстафета, переданная из рук в руки.

Московская монашеская традиция (XIV–XVII вв.)

Остается только понять истоки появления самого прп. Сергия, потому что, судя по всему, Владимиро‐Суздальская и Московская Русь, в ее самый ранний период в XII — начале XIII в., стала закладывать свой, самобытный, фундамент церковной жизни, безусловно, повлиявший на духовное становление преподобного. Отметим это явление как любовь к книжности. Неслучайно же в житии, написанном Епифанием Премудрым, столь большое место уделяется обстоятельствам духовного просвещения юного Варфоломея. Что принесло книжное просвещение прп. Сергию? Чтение текста его жития заставляет нас склониться к мысли об укорененности его в библейской традиции, включающей непрерывное время Ветхого и Нового Заветов. То, что в XI в. митрополит Иларион так ясно обозначил в своем «Слове законе и благодати». В прп. Сергии самых юных лет заметно это непреклонное следование Закону, заключающемуся в подлинном и глубоком единении человека с Богом. Прп. Сергий в своих сокровенных молитвах, умудренный ветхозаветным пророческим опытом сокровенного единения человека с Богом, — когда пророк говорит с Творцом, слышит Его указания, и хотя не лицом к лицу стоит перед Ним, но именно стоит перед Ним и имеет с Ним словестное общение, — просит Создателя лишь об этом общении, единстве, единении. Ничего в жизни ему больше не надо. Просто и категорично. Для прп. Сергия словно уже не существует второй заповеди — о любви к ближнему; ему нужен для подлинного общения только Бог, и в этой категоричности и заключено все зерно его нового монашеского устроения. Когда Сергий выдерживает это состояние одиночества «без людей», общаясь лишь с Богом (и хотя ему не было еще тридцати лет, но он в результате «умудрен, как столетний человек», как говорит житие), тогда ему Господь и открывает путь «новозаветного служения» — служения ближним и благословляет его на путь создания общежительного монастыря, образа для всех других обителей. Пустынножительство, самое суровое и самое бескомпромиссное, стало лишь формой воплощения в жизнь этой внутренней потребности находиться в единстве с Богом. Именно этого сугубого одиночества, отрешенности от всех внешних привязанностей, и не выдерживает его старший брат Стефан, который уходит из недавно созданной пустыни. При том, что Стефан был и постником, и молитвенником, и аскетом, ищущим подвигов духовных, но духовная высота «одиночества» младшего брата была такова, что выдержать ее не было никаких сил. Это напоминало то, с какой «решимостью» потом, в XIX в. молился на камне в том же состоянии «одиночества» другой великий святой — прп. Серафим Саровский.

Откуда, спрашивается, пришло к прп. Сергию это тяготение к библейским корням, благодаря чему русское монашество получило метаисторическую укорененность? Можно предположить, что такой опыт мог появиться в народе только после столетия великих испытаний, монголо‐татарского ига, когда все — и богатые и бедные, знатные и незнатные — почувствовали свое сиротство на земле, свое недостаточное, чтобы быть единым народом, единство. Жажда этнического единства, жажда стать одним народом и породила в результате два равновеликих по силе процесса: духовный (который выбрал прп. Сергий) и материальный, который заставил всех славян Руси собраться в одно народное тело, в один русский народ. Но центробежному и центростремительному движениям надо было объединиться, чтобы случилось чудо рождения нового народа. Вот почему прошло еще целое столетие, прежде чем народ родился. Зачатие русского народа произошло в XIV в., а родился он в XV столетии.

И если преподобные отцы Киево‐Печерские Антоний и Феодосий устраивают пещерную монастырскую жизнь как прообраз долгого исторического пути Русской Православной Церкви, то преподобный Сергий разворачивает другую перспективу — отшельническую, пустынножительную монастырскую жизнь во всей ее полноте и глубине. А это уже был другой образ, связанный с 40‐дневным постом Господа Иисуса Христа, как и с пустынножительством Иоанна Крестителя и Предтечи Господня. И «пещера» и «пустыня» — это те события, которые предшествуют Воскресению Христову. Но только первое — это самый канун Воскресения, а второе — канун общественного служения Христа. То есть разные цели у того и другого; одно рассчитано на одного человека, другое — на множество людей. Поэтому образ пещерного монастыря являет собой сбор жатвы, урожая, а образ пустыни — это сеяние, уход за растениями и ожидание урожая в перспективе. Таким образом, только с прп. Сергия русское монашество обретает целеполагание, рассчитанное на апостольскую, просветительскую деятельность, рассчитанную на долгий исторический срок и на участие в нем всего народа.

Прп. Сергий разворачивает перед русским монашеством именно полнокровный механизм существования монастырской жизнедеятельности, позволяющий охватить все стороны русской жизни, а не только монашеские. Речь идет о нескольких направлениях, в рамках которых можно рассматривать «сергиеву традицию»: 1) церковно‐монастырское направление, главная цель для прп. Сергия; создание монастырей строгой жизни, способных принять человека из любого сословия; 2) миссионерское окормление монастырями народа Божия, что на деле уже через столетие после кончины прп. Сергия, позволило появиться новой этнической общности — русскому народу, для которого этничность стала обязательно сопрягаться с его религиозной принадлежностью — православием; 3) забота о государстве, направленная на духовное единение его, что нашло выражение в процессе