Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

иметь хорошие книжные фонды, заниматься благотворительностью. В Новгородской земле, в отличие от Киевской Руси, существовало множество монастырских форм. Во‐первых, здесь были не только городские, но и сельские монастыри; во‐вторых, монастыри делились по типу владений: а) княжеские, б) церковные, в) частные. Наконец, новгородские монастыри были нескольких видов по‐своему внутреннему устроению: крупные общежительные, небольшие отшельнические и маленькие пустыни.

Теперь, что касается количества появившихся монастырей в домонгольский период. Обратимся к подсчетам Я. Е. Водарского, использовавшего материалы нескольких источников. В домонгольский период было основано 148 монастырей, 116 мужских и 23 женских, 83 городских и 65 сельских[1479]. Динамика по столетиям будет выглядеть так: XI в. — 32 монастыря; XII в. — 76 монастырей; первая треть XIII в. (до 1238 г.) — 40 монастырей[1480]. В XII — начале XIII в. Новгород и Владимир были близки по числу новоустроенных обителей, но в Новгороде строилось чуть больше. Больше было в Новгороде и сельских монастырей. Автор не учитывает в подсчетах общины и малолюдных пустынь, хотя именно таких обителей было много в Новгородской земле, поэтому картина с учетом этой группы монастырей была бы другая. В работах дореволюционных авторов отмечалось, что Новгород (в том числе домонгольского периода) намного превосходил другие регионы Руси по числу монастырей[1481].

В Новгородской земле была особая группа монастырей, активно занимавшихся хозяйственной и торговой деятельностью. Считается, что для мирян они играли важную роль проводников колонизационных потоков новгородцев[1482]. Разумеется, не надо понимать эту функцию монастырей, как специальное оказание помощи мирянам в деле освоения Севера и северных богатств, сознательное приращение вновь обработанной земли, что называлось тогда «притеребами». Но монастырские интересы, направленные на поиск отдаленных от мира мест, годных для пустынножительства и молитвы, требовали учета и хозяйственного фактора в условиях жизни крайнего Севера, а также миссионерской деятельности по отношению к местному, нерусскому населению, исповедующему язычество. Вот почему эти монастыри устраивались не просто как места сугубого отшельничества, но и как крупные хозяйственные фактории, и торговые пункты, как духовно‐культурные центры для всего региона[1483]. Такой подход был в целом характерен для новгородской церковности, где даже приходские храмы создавались как церковные, экономические, социальные и культурные центры, вокруг которых группировалась вся жизнь новгородцев. Храмы как объединяющие центры устраивались по образцу Новгородского храма «Святого Ивана на Петрятине Дворище». И это касалось не только территории самого города Новгорода, но даже в большей степени новгородских пятин — территориальных делений Новгородской земли.

Общее целеполагание у новгородцев‐мирян к стяжанию порой затмевало духовную сторону жизни. В житии основоположника вологодской подвижнической школы, выходца из Киева прп. Герасима Вологодского так повествуется об особых качествах новгородцев: «стремясь овладеть богатым и обширным краем (речь идет о Заволочье. — О. К.), предприимчивые новгородцы везде, на лучших местах, старались заводить свои колонии, приобретая от местных жителей землю или куплею, или силою. Оставляя навсегда родину для отыскания себе нового отчества на берегах Вологды или Сухоны, они как христиане, без всякого сомнения, приводили с собой и священников; овладеть какою‐нибудь местностью и срубивши на ней городок для защиты от нападений, они немедленно строили в нем или церковь или часовню… Но не любовь и усердие к распространению христианства, а жажда корысти и обогащения влекла новгородцев в дремучие леса севера, — они были более носителями цивилизации и торговли, нежели евангелия. Всеми силами стремясь к достижению материальных целей, новгородцы часто превосходили грубых язычников одною только смелостию и отвагою, ловкостию и опытностию в торговле и мало отличались от них нравственностию и образом жизни»[1484].

Такой прекрасный знаток Новгородской жизни, как А. И. Никитский, отмечал, что отшельничество, в целом, может считаться особой формой монастырского строя Новгорода[1485]. Отшельничество в данном случае понималось как стремление к уединенной монашеской жизни, что могло быть реализовано в условиях существования огромного земельного фонда, неосвоенного человеком, с суровым климатом и отдаленностью от цивилизации. Отшельничество выливалось как в появление крупных обителей, так и в наличие небольших и малых пустыней, которые могли даже и не получать статус легальных. Данное явление, как отмечает этот исследователь, было близко по форме византийскому отшельничеству, где также оно было распространенным и также большей частью отшельники жили малыми группами (до семи человек). И все же новгородское отшельничество отличалось от византийского; здесь преобладало «собинное» существование, расселение по одному, с частной собственностью на недвижимость[1486].

Крупные монастыри делилилсь на общежительные, частновладельческие и обители, принадлежащие Дому Святой Софии. В целом для новгородских монастырей было характерно тесное сращивание с миром и мирянами — вкладчиками, ктиторами, покровителями — и соответственно большая зависимость от мирских дел. Даже общежительные были таковыми лишь условно; без письменного устава, без строгого соблюдения общей трапезы, при сохранении частной собственности у братии, которая распространялась даже на их самостоятельную торговую или финансовую деятельность в рамках владения вотчинами. Но кроме частной деятельности отдельных монахов, сам монастырь вел активную мирскую деятельность: «собирал судебные пошлины, виры и продажи», участвовал в промышленных и торговых предприятиях[1487]. К тому же такие монастыри держали в своих стенах мирян — вкладчиков или ктиторов, выкупивших в обители себе не только место для могилы, но и место для проживания в старости. Только два крупнейших Новгородских монастыря — Хутынский и Антониев — были в какой‐то степени свободны от этих мирских пут, сохраняя в себе и экономическую независимость, устроенную основателями обителей, и подвижнический дух.

Подвижнический дух и двигал теми новгородцами, кто селился в бедных и малолюдных пустынях. И таковых было немало в Новгородской земле, даже в то время, когда Русь попала под власть монголо‐татар. Разорение огнем и мечом Киево‐Печерского монастыря, как и множества других обителей центральной Руси, заставило многих иноков и желающих монашества отправиться в новгородские земли, не разоренные врагом. Подвижничество у отшельников сохранялось там вплоть до того, как начала возрастать новая поросль монастырей «сергиевой» традиции. Между временем начала служения прп. Сергия Радонежского и началом ига лежит промежуток в сто лет. Киевская монашеская традиция была фактически насильственно прервана и рассеяна в 1240‐е годы, Новгородская же, в силу ее специфики, не могла взять на свои плечи бремя общерусской церковной традиции, слишком мало было в Новгороде Великом сил для общерусского патриотизма (хотя в 1380 г. новгородцы все же прислали свою дружину против Мамая!). Слишком очевиден здесь региональный эгоизм, привязка к земным, материальным интересам, слишком другой народной жизнью жил Великий Новгород. Но, тем не менее, Новгород хранил свои православные формы монашеской жизни, и наиболее духовно крепкой было отшельничество.

Отметим имена самых известных новгородских святых‐отшельников XIII в., прямо примыкающих к