В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

В станице Елизаветинской, под самым нашим носом, стоял красный заградительный отряд товарища Терека, которого впоследствии казаки разбили под станицей Прочноокопской. Товарищ Терек немало причинял нам беспокойства своими облавами. Разъезды заградительного отряда несколько раз почти совсем нащупывали нас, но потом, не дойдя до «самой точки», возвращались. Красные знали, что Пилюк где-то прячется у станицы Елизаветинской, и потому облавы были очень часты. Мы меняли места, но от станицы далеко не уходили, так как она была нашей кормилицей. Да и местная милиция не раз предупреждала Пилюка о грозившей ему опасности, так что и это обстоятельство заставляло нас крепко подумать, прежде чем уходить из района Елизаветинской.

Жизнь в плавнях была звериной жизнью. Наша маленькая «камышовая коммуна» жила в вечном ожидании облавы. Найти нас было делом совсем немудренным, счастье наше было в том, что красные разъезды не рисковали войти глубоко в камыши. В камышах что в лесу: в двух шагах можно не заметить притаившегося врага. Несколько красных смельчаков пытались рыскать в камышах около станицы Ново-Титаровской, но их поголовно без выстрела снимали с седел беззвучными ударами верного казачьего кинжала.

Но не только ожидания облавы отравляли нам жизнь…

Вообразите себе камыши сегодня, камыши завтра, камыши каждый день, и вы представите себе тогда картину убийственного тупого однообразия нашего бытия. Чуть взойдет солнышко – встаешь и до позднего вечера валяешься в камышах без дела. Комары довершали прелесть этой жизни. Не было живого места, все было искусано. Хорошо еще, когда погода сухая, а начнется дождь, и деваться некуда. Крышей ведь служит тогда дождливое небо.

Огня развести нельзя. Дым выдаст. Сидели поэтому без горячего, без чая. Скоро мне надоела наша камышовая берлога-каторга, и я решил попробовать выбраться на свет Божий. Плана определенного не было у меня. Предполагал, что, бродя полями, избегая станиц и хуторов, минуя дороги, я набреду на какой-нибудь зеленый отряд. Рисовалась мне возможность и застрять у какого-нибудь казака в роли работника с тем, чтобы, осмотревшись, вернее потом нащупать зеленых.

Я сказал о своем решении покинуть берлогу. Пилюк не советовал.

– Влопаетесь… Мы тут все дорожки знаем, каждый куст у нас как на ладошке, а и то не рискуем выходить из камышей. Тут всю жизнь можно прятаться, а там день-два промаячишь и вскочишь прямо в лапки большевиков. Не настало еще время, сидеть нужно пока что.

Казаки-кубанцы тоже не рисковали выходить из своего тихого убежища.

– Куда от станицы пойдешь? Тут худо-то худо, а все корм есть. А пуститься куда-нибудь к чужим станицам, – с голоду сдохнешь. Спасибо, что хоть жить вообще можно…

Один только поручик П. заодно со мной мечтал о другой жизни.

Выходило как-то так, что воля, возможность жить, так заманчиво рисовавшаяся мне в Чрезвычайке, сейчас потеряли свою остроту. В ожидании расстрела мучительно хотелось жить, а теперь, имея эту жизнь, столь же мучительно хотелось действия, работы, движения и мести. Да, мести! Хотелось отомстить за плен, за Чрезвычайку, за издевательство.

Бездействие тяготило и поручика П. Но в плане работы мы расходились. Даже не в плане. Плана, в сущности, не было ни у него, ни у меня. Но как-то выходило так, что, когда я говорил о необходимости пойти на розыски зеленых отрядов, П. говорил, что не нужно искать отряды эти, а нужно пробираться к Грузии, а оттуда в Крым.

– Зачем Крым, когда и тут есть поле для борьбы, – возражал я.

– Это поле не для нас, не для меня, по крайней мере. Кубанцы – это те же большевики, – говорил он, – только они еще не сговорились с большевиками. Да и, кроме того, казаки враждебно относятся к неказачьим офицерам. Нет, надо пробираться в Крым!

– Но ведь это почти невозможно! Надо пройти сквозь тысячи красных стен, – возражал я.

– А тут делать нечего. В плавнях сидеть сил нет, а у зеленых не слаще. Я знаю эту публику! Завтра они выдадут комиссарам всех своих офицеров, купят себе этим прощение, а мы опять к стенке!

Все наши разговоры не приводили нас к единству мысли. Оба мы решили покинуть пилюковские камыши, но дороги наши расходились.

Вечером, когда на все легли густые тени, я простился с камышатниками и взял курс на станицу Ново-Титаровскую, где, по слухам, в подсолнухах скрывается маленький зеленый отряд. До станицы полями, напрямик, было верст семнадцать. Я знал, что на полях сейчас идет работа и что казаки выезжают на ночевки.

Я долго не ходил. В камышах больше валяться приходилось. Поэтому я с особенной радостью отдался процессу движения. Луна взошла и осеребрила поля. Воздух был напоен весной: земля, казалось, дышала полной грудью, вдыхая в себя и очарование луны, и свежесть ночи, и радость бытия. Я в это время чувствовал себя здоровым, сильным, свежим, полным желаний. Я, как и земля, отдался радости восприятия жизни.

«А ведь чуть-чуть я не лишился этого богатства, – пронеслось в голове. – Хотели отнять от меня радость жить, отнять луну, напоенный землей воздух. А теперь посмотрим! Курилка жив! Еще повоюем!»

Душа наполнилась радостью. Чувствовалась воля. Так должен радоваться затравленный зверь, вырвавшийся из рук охотников, кричащих «ату его!». Впрочем, «ату его!» еще не кончилось. Я в этом убедился скорее, чем можно было думать.

Бодро шагал я по полю, прямо по вспаханной земле, идя все вперед и вперед, как будто у меня был намечен конечный пункт странствования в этой серебристой свободной ночной прохладе. Я незаметно оказался около чьей-то ночевки. Внезапно из-под земли выросла у меня пред глазами белеющая хатка с двумя высокими тополями. Я увидел пасущуюся скотину. Вспыхивал огненным глазом потухающий костер. Я взял направление на него. Две мохнатые собаки, почуяв незнакомца, с лаем бросились ко мне навстречу, и от их лая у костра кто-то зашевелился.

– Молчите, дурехи, чего раскудахтались! Цыц, проклятые! – кричал на них костерный обитатель.

Собаки смолкли и, подойдя все же по обязанностям собачьей службы ко мне, стали меня обнюхивать.

– Чей будешь? – окликнул меня старик, сидевший у костра.

Теперь я заметил, что это был старик, завернутый в бараний полушубок.

– А вот сейчас скажусь, старина. Доброй ночи! Позволишь посидеть?

– Чего ж, садись. Костер вот только малость погас.

Старик рассматривал ночного незнакомца, я – старика. Собаки недоуменно смотрели на эту сцену; серая лохматая собака все еще не могла успокоиться и, улегшись сзади хозяина, смотрела мне прямо в глаза и рычала, точно говоря этим:

– Все это хорошо, да кто ты такой? Я что-то тебя никогда не видела у нас в станице.

Я решил не держать