В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

ушах у меня зазвенело. Я упал, сбитый ударом по голове. С меня сдернули сапоги и брюки. Френч почему-то оставили, вынув из карманов носовой платок и зажигалку. Когда я очнулся, в погребе уже никого не было. Машинально как-то я ощупал на теле портсигар свой и золотые часы, которые прятал все время подвязанными прямо на голом теле. Их как-то не нашли.

В погребе было очень сыро. Я дрожал.

«Попроситься выйти и бежать…»

– Часовой, мне нужно оправиться!

– Ладно, оправляйся у себя.

– Мне нужно, говорю я вам!

– А если дюже приспичило, так и оправляйся у себя. Нельзя!

Наступил вечер. Ночь пришла. Я случайно заметил, что все время хожу. Хожу, вероятно, уже пять-шесть часов подряд. Я этого прежде не замечал, но вдруг почувствовал страшную усталость и потребность сесть. Сидеть было не на чем. Погреб был совершенно пуст. Я примостился на полу, опершись спиной на стену.

Тишина немая, черная. Слышно, как бьется сердце и пульсирует кровь в висках.

«Ну-с, нужно подвести итоги, – помню, решил я. – Выхода нет – значит, нужно примиряться».

Уже это одно желание примириться с неизбежным внесло успокоение. Было принято неизбежное, и сразу сделалось все яснее, определеннее. Я рассуждал:

«Смерть ведь – это момент. Нужно только иметь мужество встретить этот коротенький момент. Встретить спокойно, мужественно. Один коротенький момент, и сразу конец и мыслям мрачным, и пыткам, и всему. Должно же быть мужество. Пусть нет его, но ведь умел же я скрывать свою робость в бою. Играть в мужество нужно. Исполнять роль. Но только не дрогнуть, не смутиться, не дать своим палачам радости видеть муку жертвы…»

Черная тишина вторила этим думам.

«Но что это? Крик. Да… Боже, как кричит…»

До меня долетают отдельные слова:

– Сознаюсь… Сознаюсь… А-а-а… Он… Вчера…

«Кого-то пытают. Как он кричит… Может, его пытают горячим железом, колют штыками, режут по частям уши, нос, пальцы… Только бы не это, не так… Если бы просто расстреляли. Ах, если бы можно было бы самому застрелиться!»

Крики стихают. Я устал от них и мыслей нестерпимо. Голова сонно опускается на грудь, но от сырости не могу заснуть. Встаю и вновь хожу по погребу. Крысы меня перестали бояться – визжат и бегают под ногами.

Темно в погребе, еще темнее на душе.

Во дворе кто-то заговорил.

«Это за мной…»

Насторожился. Жду.

«Нет, не за мной…»

Рассвет стал брезжить в щели двери.

«Зачем же остановка? Отчего не расстреливают?»

Я вспомнил о резервных процентах… И улыбнулся.

«Нет, видимо, все сто. Резервных надежд нет».

Я ловлю себя на тайной мысли о резервных процентах и убеждаю, что это только лишняя пытка. Не нужно бессмысленных надежд. Нужно поставить точку над «i» и мужественно ждать конца, стоически. Примирение с неизбежным состоялось, и не следует витать в мечтах. Вопрос решен. Все сводится ко времени. Нет, нет, прочь сомнения…

И я четко и вслух громко говорю сам себе, точно хочу еще сильнее этим убедить себя:

– Смерть неизбежна… Умереть нужно с достоинством.

Утром принесли мне кусок хлеба и кружку чаю.

– Даже покойников кормят, – пошутил я с часовым, передавшим мне утренний завтрак.

– А как же? Чтобы за нас словечко замолвили на том свете.

День я прожил в догадках и предположениях. На другой день, утром, часов в одиннадцать, дело разъяснилось. Меня повели к «университетскому значку». В кабинете у него вижу своего знакомого комиссара, старого друга, угощавшего еще не так давно меня чаем с вином.

– Почему вы в белье? Вас раздели? – спросил следователь.

– Да.

Мой знакомый протянул мне руку.

– Что ты, брат, понаделал! Еще бы немного, и капут тебе. Слава Аллаху, что я случайно узнал о твоей судьбе, и вот вместе с товарищем кое-что для тебя сделали.

– Да, вам улыбнулось счастье. Реввоенсовет армии подвел ваше дело под первомайскую амнистию, так как ваши преступления совершены вами до первого мая. Смертная казнь заменена вам ссылкой на общественные работы на все время Гражданской войны. Сообща с товарищем удалось это сделать.

– И, знаешь, счастье: вчера случайно разговорился я о тебе с коллегой, и узнаю, что ты уже успел и судиться, и приговоренным быть. И это еще не все: я уже несколько дней, как должен был уехать отсюда; дивизия моя давно уже ушла, и я совершенно неожиданно задержался тут. Случай на случае! Ну, рад за тебя, Илья…

И, обращаясь к следователю, мой друг сказал:

– Что за гадость у вас тут делается! Ай-я-яй! Я пришлю тебе, Илья, сюда кое-что сегодня. А завтра уеду. Нет, ты, право, счастливчик. В рубашечке родился.

Нечего и говорить, как радостно вздохнула грудь. Но это было только на мгновение. Я все же был в плену. Я протянул руку своему другу, поклонился «университетскому значку» и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

Часовой довел меня до двора и сказал:

– Ну, дуй в свой погреб! – а сам остановился у дверей и заговорил с каким-то красноармейцем. Я для него теперь был уже не опасный арестант.

– А не махнуть ли через забор? Впрочем, куда я денусь днем в таком наряде… Обожду еще немного…

VI. Побег. – Мои спасители. – На Кубань! – Курень на берегу. – У Пилюка. – Жизнь в плавнях. – Ночевка в поле. – В Екатеринодаре. – Решение проникнуть в Красную армию

Этот день был последним днем моего заключения – поздно вечером я был выпущен во двор в уборную и… забор остался позади меня. Как у меня хватило сил это сделать, я и теперь плохо понимаю, но, помню, я так ловко вскочил на забор и спрыгнул в соседний двор, что этой ловкости мог бы позавидовать хороший гимнаст.

Часовой два раза выстрелил в темноту и закричал. Пользуясь темнотой, я обежал несколько дворов, перепрыгнул еще несколько заборов, два раза перебежал какие-то улицы и очутился vis-a-vis Чрезвычайной комиссии, той самой, в погребе которой я сидел.

Притаившись у забора какого-то двора и дав груди хоть немного отдышаться, я стал обдумывать дальнейший план действий, до сего времени действуя по какому-то инстинкту.

– Неужели никто не поможет? Ведь красных никто терпеть не может. Зайти разве в дом?

Осмотрелся. Кругом ни души. Подошел к дому, особняку, расположенному в глубине двора, за акациями. В окнах темно. Постучал и испугался стука.

«А вдруг тут кто-нибудь квартирует из красных? Убежать разве?»

– Кто стучит? Что нужно? – раздался женский голос.

– У вас кто живет из наших? – внезапно родился в голове вопрос.

– Из каких ваших? У нас нет квартирантов.

– Так у вас, говорите, никого из красных нет?