В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

– Тогда откройте мне, ради Бога. Я очень прошу вас. Я прячусь от большевиков. Я офицер…

Дверь приоткрылась.

– Да кто вы такой? – спросила женщина, увидев, что я в белье, без шапки.

– Я офицер… Я убежал из Чрезвычайки…

– Боже, что делать? – слышу за дверьми, к которым еще кто-то подошел из комнат.

Шепчутся. Открыли дверь. Я поспешно вошел.

– Я очень прошу вас дать мне возможность скрыться у вас на час, на другой.

Меня повели в кабинет хозяина. Дамы скрылись, со мной остался хозяин, средних лет господин, наспех одетый, без пиджака.

– Это по вас сейчас стреляли? – взволнованно спросил он.

– Да. Я думаю, они меня будут искать не в этом квартале, а в противоположном. Я перепрыгнул забор не на эту улицу.

– А все-таки… Они ведь могут оцепить район и произвести облавы.

– Возможно. Я, чтобы не подводить вас, сейчас уйду. Вот только соберусь с силами.

– У вас знакомых тут нет?

– Нет. Я чужой здесь.

– Вы совсем раздеты… Господи Иисусе… Я сейчас принесу вам что-нибудь одеть.

Через несколько минут я оделся с ног до головы. Теперь дамы могли войти. Я наскоро рассказал им свою историю и встал, чтобы уйти и не подвергать своих спасителей опасности.

– Вам сейчас нельзя показываться на улицу. Сразу схватят. Сейчас они уже везде рыщут. Как-нибудь до утра нужно переждать. Где бы вам спрятаться?

Стали советоваться, куда меня спрятать. Решили, что лучше всего забраться мне на сеновал во дворе. Хозяин провел меня туда. Я забрался в сено и стал прислушиваться к звукам позднего вечера, заметно переходившего в ночь. По улицам бегали, кричали, было сделано несколько выстрелов. Все это творилось, как я и предполагал, в противоположном квартале, но стоило чекистам сделать тщательную облаву в прилегающем районе, и я бы тогда не избежал кровавой развязки всей этой счастливой истории.

Треволнения побега настолько измучили меня, что я не заметил, как уснул. Раненько утром хозяин пришел на сеновал, разбудил меня, принес сверток бутербродов, дал несколько тысяч деникинских денег и посоветовал уходить, так как с началом утреннего движения на улицах меня могли бы опознать.

– Из города вам вообще нужно уйти; пробирайтесь в станицы, там легче спрятаться.

Поблагодарив горячо за участие своего спасителя, я вышел со двора, убедившись предварительно в том, что улица пуста. Пошел я наугад с надеждой выйти на берег Кубани. Благополучно миновал Красную улицу, дошел до бойни. Город здесь кончался, дорога выходила в поле.

«Прощай, Чрезвычайка!» – я прибавил ходу, направляясь к видневшемуся невдалеке леску, где помещалась корниловская ферма.

«Нет, туда нельзя. От людей пока подальше. Возьму влево, к Кубани ближе. Там что-нибудь придумаю».

Скоро стальной извилистой лентой сверкнула Кубань. Я взял направление на прибрежные камыши, плавни, как их называют на Кубани. Через три четверти часа я брел уже среди высоких камышей, выбирая посуше места.

«Ну, теперь спасен! Черта с два разыщут здесь!»

Я лег в камышах, достал из кармана пиджака бутерброды и с большим аппетитом принялся за них. На душе вдруг сделалось так легко, как будто крылья выросли у меня. Грудь широко дышала. А когда прошел момент возбуждения, меня охватила такая слабость, что я стал побаиваться, не начинается ли у меня шестой приступ возвратного тифа. Я поудобнее улегся и стал греться в ласковых майских солнечных лучах. Ориентироваться в местности для меня большого труда не составляло, так как окрестности Екатеринодара я изучал по карте во время подготовки восстания. Вот аул Шенджий, вот корниловская ферма, это дорога на Елизаветинскую.

«Здесь квартира мало удобна для продолжительного скрывания. Близко очень. Надо будет по берегу пройти еще немного», – решил я.

Дождался вечера и пошел берегом, стараясь маскироваться в камышах и кустарнике. Пробрел так верст семь. Вдали уже виднелась Елизаветинская церковь, и я было решил на ночь добраться до станицы, но на берегу невдалеке заметил лодку и около нее человека какого-то. Недалеко от берега высовывалась из плавней крохотная хатенка камышовая. Добрел до лодки.

– Здравствуй, станица!

– Здравствуй, – отвечает незнакомец, рассматривая мой городской вид. – Из города?

– Да. На работу хочу поступить. Это Елизаветинская видна?

– Она. А что? В станицу разве идешь?

– Надо же куда-нибудь идти.

– Так, так…

Помолчали.

– Нет ли закурить у тебя, старина?

– Можно. Сейчас пойдем в курень покурим. Здесь табаку нет.

Он свернул удочки, забрал весла, и мы пошли в курень, не говоря друг другу ни слова. Пришли в курень, развели костер и сварили уху из только что пойманной рыбы. Поели, а когда поели, незнакомец спросил:

– Офицер? Да ладно, не скрывайся, я не большевик.

– Да, офицер.

– Русский или казак?

– Донской казак.

– Так… Много вашего брата в плавнях живет.

– Чем они кормятся?

– Люди добрые кормят. Вот я же покормил вас. И казаков в плавнях да лесах немало. Разве станица не прокормит? Вон пилюковское войско кормили же.

– А где Пилюк теперь?

– Известно где, где и вы – в плавнях. Да я, вот потемнеет, отведу вас к нему. Их там несколько человек прячутся.

Незнакомец исполнил обещание: когда луна взошла, мы камышами пошли и через две-три версты приостановились. Незнакомец посвистел. Кто-то ответил тоже свистом.

– Там, значит.

Через пять минут я был уже среди скрывающихся, в том числе и Пилюка. Незнакомец посидел с нами и ушел. Начались расспросы, кто я, где служил, как провалилось екатеринодарское восстание, как меня судили большевики. Пилюк мало расспрашивал. Интересовались другие – офицер и еще три кубанских казака. Я возможно подробнее обо всем рассказал и в свою очередь стал интервьюировать компанию, интересуясь, конечно, больше всего Пилюком.

Пилюк – заурядный сотник, вышедший из рядовых казаков станицы Елизаветинской, где у него жена, двое детей и брат-агроном. Умом он не блещет, как офицер тоже мало развит, но человек, несомненно, энергичный, храбрый, «полный бантист» Георгиевского креста. В другое бы время такой офицер не мог бы решать судьбы чуть ли не всей Кубани, но в наше подлое время его голос прозвучал как заманчивый призыв покончить войну.

Он говорил на сходе казаков своей станицы:

– Нам, станичники, не с руки больше воевать, потому что Деникин – не казак, а русский, и русским он дает волю распоряжаться на казачьей земле. Этак, пожалуй, мы и без станиц останемся. А ежели кто из казаков супротив такого порядка почнет говорить, его Деникин на веревочку да на тот свет. Сколько наших вождей в Раде он перевешал за то, что они стояли за казацкую правду и волю.

– Верно! Правильно! – гудит станичный сход.

– И с большевиками нам, казакам, не пристало