В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

торжествует правда и отстаиваются народные интересы, в то время как деникинская армия на своих штыках несла интересы буржуазии и вековых тюремщиков свободы. Мы единодушно хотим искупить свою кровавую вину перед народом и просим принять нас в армию, где под красным стягом мы пойдем нога в ногу со старыми героями революции к счастью коммунизма и победе его над гнилым империалистическим миром. Мы осуждаем тех офицеров, которые позволили себе преступно мечтать о восстании против советской власти, и обещаемся впредь, если среди нас окажутся предатели подобного рода, выдавать их властям. Да здравствует Красная армия! Да здравствует власть Совета народных комиссаров!

Следует несколько сот подписей…

Эту резолюцию я видел вывешенной на Красной улице. Около этого позорного столба стояла толпа читающих.

Резолюция возымела свое действие. Репрессии ограничились концентрационными лагерями. Много офицеров было принято после этого в армию.

Встречались со мной участники этой резолюции.

– Неужели и вы подписались под резолюцией?

– Боже меня избави! Это чистейшая провокация. Резолюцию вынесла какая-то ничтожная кучка арестованных.

И от многих я слышал, что это дело рук кучки негодяев, но резолюция все же считалась единодушной. Я готов был вместе с «Красной Кубанью» сказать:

– Эти трусы лгут, как провинившиеся школьники.

Я перерегистрировался в филиале Особого отдела через несколько дней после того, как была уже известна вышеозначенная скандальная резолюция. Там, где я перерегистрировался, также все были арестованы и затем препровождены в лагеря. Некоторые из арестованных удостоились особого внимания, в том числе и я.

«Пойман, – решил я. – Значит, где-то раскопали и мою фамилию…»

Вереница мыслей пронеслась в голове, и я стал упрекать себя за то, что подался на удочку и пошел на регистрацию. Нужно было скрываться, а я сам полез в руки.

Но ведь если моя фамилия была им известна, то меня бы разыскивали, мой адрес был известен коменданту города и, хотя я после первого мая там уже не жил, но ведь я знаю, что у хозяев никто не справлялся обо мне.

Вызывают меня в кабинет. Вхожу. За письменным столом сидит некто; около него матрос рассматривает мой опросный лист.

– Сведения, которые вы дали в опросном листе, умышленно неверны, товарищ.

– Я сообщал только то, что мне было известно. Возможно, что в ответах моих есть неточности.

– Вы пишете, что армия ваша предполагала держаться на Кубани, а между тем есть проверенные сведения, что армии был отдан приказ, не задерживаясь, бежать в Крым.

– Возможно. Но я из армии эвакуирован в феврале и о таком приказе не знал. Да и теперь я склонен думать, что такого приказа не должно быть: не задерживаясь, армия не могла эвакуироваться. Арьергардам, вероятно, давалась задача прикрывать отход и выигрывать время.

– А между тем такой приказ был. Затем вы даете характеристики вождям вашей армии. Это, по вашим характеристикам, не мерзавцы белой марки, а революционные мученики-ангелы.

Я ничего не ответил. Допрос продолжался.

– А не знали ли вы среди ваших генералов людей, работавших на нас?

– Я вас не совсем понимаю.

– Ну, не было ли в ваших белых штабах разговора о переходе к нам?

– Не знаю ничего о таких разговорах.

– А кто такой генерал Кельчевский?

– Это начальник штаба Донской армии.

– О нем ничего вы не знаете?

– В каком смысле?

Я сразу почувствовал, что центр тяжести особого ко мне внимания кроется не в приказе задерживаться или не задерживаться на Кубани, не в штабных разговорах, и не Кельчевский, казалось, их интересовал, так как цена такому приказу в данное время была ничтожна, штабные разговоры – это беллетристика, а кто такой генерал Кельчевский[12], Особый отдел и без меня знает.

– А полковника Шучкина[13] вы знаете? Слышали что-нибудь о нем?

– В первый раз слышу такую фамилию.

– Значит, говорите, что не знаете?

– Впервые слышу эту фамилию, повторяю я вам.

Я догадывался, что товарищи Особого отдела усыпляют мою бдительность, чтобы внезапно атаковать меня с другой стороны.

– А что вы делали, товарищ, первого мая? – наконец спросил меня матрос и стал, не мигая, смотреть мне в лицо, желая не пропустить ни малейшей тени на нем.

Я выдержал взгляд.

– Первого мая я ходил смотреть парад.

– Ожидать, когда подойдут повстанцы…

– Я догадываюсь, к чему вы ставите мне эти вопросы. Теперь весь город говорит о подготовлявшемся восстании, и я о нем, конечно, слышал, но узнал о восстании уже из официального извещения Особого отдела.

– Так… Так… А с полковником Соколовым (это была фамилия одного из видных руководителей восстания) вы давно знакомы?

– Это с расстрелянным полковником? О существовании его узнал только из официального извещения.

– А между тем вас видели вместе с ним на улице. Что вы скажете на это?

– Это провоцирование. Я полковника не знаю.

– И такого-то, и такого-то тоже не знаете?

– Не знаю.

– Врешь, белогвардейский агент! А был ты секретарем военно-полевого суда Четвертой Донской конной дивизии? Тоже не был? Взять его в «собачий ящик»!

Два дюжих матроса выскочили из соседней комнаты и повели меня какими-то комнатами и коридорами. Через две-три минуты я был в погребе. Тут было уже четыре человека – два офицера и два «буржуя».

Погреб большой и сырой. Земляной пол. Одно окошечко под самым потолком льет зеленоватый свет, нас только слабый, что я своих соседей по «собачьему ящи ку» увидел только тогда, когда они голосом себя обнаружили.

Офицеры сидели за уклонение от регистрации, а буржуи – один за то, что при обыске на этажерке нашли у него среди конторских книг и счетов книгу Суворина «Корниловский поход», а другой – что в комоде оказался спрятанным саквояж с царскими кредитками на миллион с чем-то рублей.

Из разговоров я узнал, что все они преданы суду ревтрибунала и ждут своей участи. В этом же погребе после ареста сидел наш повстанческий штаб. Его привели около часу ночи (рассказывали мне), продержали в «собачьем ящике» не больше получаса и, сказав, что их переводят в другое помещение, вывели. И вывели прямо «в расход» тут же во дворе.

Я примостился на сыром полу и отдался нерадостным размышлениям.

– Да, видимо, я уличен в заговоре… А может, только пытают? Нет, видимо, знают… Ведь узнали же откуда-то, что я был секретарем военно-полевого суда, а был-то я всего на одном заседании.

Какая-то апатия охватила меня. Я не заметил, как уснул, а когда проснулся, в голове созрела мысль, что уж если суждено умереть, то умереть не от расстрела…

«Бежать… – убьют – все равно должны убить, а удастся скрыться – значит, спасен…»

Нам принесли кипяток. У жильцов «собачьего