Живая вода - Юлия Александровна Лавряшина

Теперь он почувствовал, как сухо пахнет землей, и услышал гудение переполненной неведомой жизнью травы. Кажется, последний раз он слышал это в детстве.

Положив голову ему на плечо, она спросила:

– Помнишь песенку: «Все васильки, васильки…»?

– Нет. Была такая?

– Была. Надрывная такая. Она о смерти девочки…

Она тихонько запела, покалывая ладони макушками цветов:

Я ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые

И без конца целовал

Бледные щечки худые.

Ему стало смешно, но он видел, что она расчувствовалась не на шутку. Сглотнув смех, он задумался и, догадавшись, в чем ее печаль, поспешно заверил:

– Не бойся, ты не умрешь молодой. Я не отпущу тебя.

– От родов уж точно не умру…

– Ну перестань… Ты что, все эти годы не забывала эту песню? Я все дворовые перезабыл.

– Я тоже забыла ее. Просто вдруг вспомнила. Рано или поздно ведь все вспоминается…

– Эй, ты уснул?

Гольцев поставил на стол коньяк, и грани цветка тяжело налились янтарем. Синевы больше не было, и никаких голосов тоже…

«Я начинаю привыкать к этим… Черт, как это назвать?!» – Арсений осмотрелся. Все было так, как прежде, а ощущение появилось такое, будто он чего-то лишился. Оно пропало из его жизни, кануло в эту привидевшуюся васильковую небыль, а он даже не успел понять, что же имел и потерял. Только остался полынный привкус…

– Ты долго ходил? – спросил он.

– Да пару минут… У меня тут все под рукой, ты же знаешь.

– Ты знаешь песенку: «Все васильки, васильки…»?

– Как же! Мой дед под баян ее пел. Жалостливая такая…

– А я вот забыл…

– Как же забыл, если спрашиваешь?

Арсений поднес к глазам рюмку и подумал, что хотел бы сейчас целиком окунуться в такое душистое тепло. Пусть станет весело и все смешается в голове.

«Она забыла про мою голову. Хотела заняться и забыла».

Они выпили, только кивнув друг другу. Арсений представил, как хмель разбегается по телу веселым огнем, и увидел себя светящимся человеком. «Я Прометей, – дурачась, подумал он. – Я украл у богов огонь, проглотил его и сейчас понесу человеку. Ей. А ей он сто лет не нужен! Она растает от него и растечется лужицей. Синей с золотым…»

– Цветок из хрусталя в самый раз, – сказал он больше себе самому. – Знаешь, она работает в цветочном магазине. Но там ведь тоже не живые цветы, хоть их так и называют… У нее там все равно что на кладбище, тебе не кажется?

– Тогда все мы дарим друг другу трупы, – подхватил Гольцев, с удовольствием мрачнея.

– И наслаждаемся сладким запахом гниения. – Он засмеялся над тем, как серьезно Игорь слушал весь этот бред.

Гольцев поглядел на свой хрустальный цветок:

– Ты, конечно, не помнишь, что писал Клавдиан… Я тоже не помнил, не дергайся. Мне процитировал один старый еврей, когда вручал этот приз: «Ныне скажи мне, кристалл, окаменевшая влага, кто заковал тебя?» – «Стужа». – «Кто раскует тебя?» – «Жар». Ты понял, Сенька? Жар.

– Вот как раз жара во мне хоть отбавляй…

– Не поскупись.

На этот раз они чокнулись, и вместе с глотком в Арсения вошло волнующее, хоть и несколько пугающее ощущение, будто он принес некую клятву. Не прозвучавшую внятно, однако ясную им обоим. И ее нельзя было не выполнить.

Жарко выдохнув, Гольцев посетовал:

– Жаль только, что он похож на белую хризантему. На востоке она считается символом траура. Еще называют цветком белого Дракона. Он был таким сукиным сыном, что назло людям решил разорвать солнце. А искры упали на землю и превратились в цветы. В белые хризантемы…

– Не так уж плохо. Искра – все-таки не кровь.

Пытаясь обрести нечто более осязаемое, чем легенда, Арсений взял цветок в руки. Отсвет синих портьер, все переплетения нитей которых были заполнены солнцем, лег на острые грани.

– Зеленая. – Он улыбнулся. – Она стала похожа на цветок подводного царства.

– Все еще мыслишь сказочными категориями… Может, ты заигрался в своего Зайца?

«Вот почему я одинок… Разве можно найти человека, который принял бы меня таким, каков я есть сейчас? Торпеда не понимает… Я ведь не заигрался. Я так живу».

– Шалишь, малыш! – завопил он голосом гигантского Зайца. – Ты мне завидуешь! Тебе ведь тоже хочется скакать и скалить зубы, да только ты для этого слишком старый…

– Ладно, катись отсюда, – проворчал скульптор, и голос у него действительно стал стариковским.

Арсений заставил губы по-детски задрожать:

– Не любишь меня…

– Пошел вон! – засмеялся Гольцев. – Не забудь позвонить. Я же должен знать: сразил ее наш цветок или нет?

Арсений почти вышел из кабинета, когда он крикнул:

– Эй, а как ее зовут?

– Катя, – посомневавшись пару секунд, отозвался Арсений.

– Снова Катя?

Эти слова застряли у него в памяти, но Арсений слишком торопился, чтобы вернуться и выяснить, откуда взялось это «снова». Других женщин с таким именем он не помнил. Возможно, в какой-то момент их юности Гольцев оказался более трезвым и не забыл, с кем они проводили время?

Успокоившись этим, Арсений пустился бегом, соскальзывая со скошенных бордюров тротуара. Руку, в которой держал цветок, он сунул за пазуху, и лепестки кололи через пуловер. Та солнечная радость, которой он не находил в себе еще час назад, начала оживать и внутри него, и вокруг. Она перебегала ослепительной искрой по длинной бахроме гигантских сосулек, выросших на одном из карнизов… Потом соскальзывала на трамвайные рельсы и неслась двумя солнечными зайчиками, которым суждено бежать только рядом… С веселым «ах!» проваливалась во вмятинки, оставленные мальчишками на сугробах, и разбегалась во все стороны воробьиными следами – тоже вместе, вместе, вместе…

Притормозив у Дома кино, Арсений бегло осмотрел афиши, потом представил Катю, которая смотрит боевик о пришельцах, и расхохотался. Но опять вспомнил о Кенгуру, от которой она так яростно отрекалась, однако не смогла заставить его разувериться до конца, что где-то в ней прячется эта веселая лихость, которая его самого то и дело увлекала шальной волной в новые приключения.

– Посмотрим, – шепнул Арсений, имея в виду уже не фильм, с которым так ничего и не решил.

Прежде чем обогнуть угловой универсам, за которым и прятался стеклянный кубик цветочного магазина, Арсений остановился, надеясь отдышаться. Ему совсем не хотелось, чтобы Катя сразу же поняла, что с ним творится. Надо было слегка растратить себя на других людей, которые сейчас и были хороши тем, что они – посторонние.

Он стал смотреть