Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

дело с молодым поколением, которое не изучало „Закона Божия“ в школах, то следует признать огромную силу семейного религиозного воспитания. Именно в семье от религиозных родственников большим количеством детей усваиваются религиозные знания»[1459].

Интересными оказались выводы, касающиеся отношения верующих к освящению кулича. Что же был для них этот ритуал? Выделилось три группы верующих:

1. В этой группе преобладает религиозная мотивация: «славим Бога; в честь Святого дня; для утверждения веры; так Господь велел; по обычаю Божию; чтоб разговеться после поста; чтоб уменьшить грехи; отвожу душу в церкви».

2. В этой группе были ссылки на традицию: «святим по традици; так заведено; так отцы и деды делали; все так делают; это наша русская традиция».

3. Группа, где преобладает нерелигиозная (бытовая?) мотивация освящения куличей: «А нам больше некуда; чтоб выпить и погулять; принято так; мама попросила».

Большинство приходивших святить куличи делали это по религиозным мотивам и мотивам традиции, «которой лишь прикрывают религиозность». Только 3 % из числа приходивших в храм, по расчетам социологов, «не верят в Бога, не знают религиозную мифологию, посещают церковь и отдают дать традиции по бытовым мотивам»[1460].

Судя по тому, как составлялась анкета, как велся опрос верующих и шло наблюдение за ними, для исследователей было ясно одно, что в городе есть два места, где присутствует святость (и святыня), куда верующие и направляются в торжественные дни: это — храм и кладбище. Именно кладбище стало в советское время тем местом, где доступ к духовному и в какой‐то степени к святости был открыт более, чем в храме. Во многих городах не были закрыты менее заметные, стоящие в стороне, кладбищенские храмы. Но было и другое: там, где старое кладбище мешало городской инфраструктуре расширяться, его безжалостно уничтожали. Особенно это касалось старинных прихрамовых кладбищ в провинциальных городах, примонастырских и находящихся в центральных частях городов.

Кладбище в традиционном православном обществе «жило и дышало» по‐иному, нежели современное кладбище. Ведь для православного христианина нет мертвых, есть усопшие, упокойники, упокоившиеся люди. Они временно упокоились до времени Страшного Суда. В старину нормой была покойная смерть, после исповеди и причастия, во всяком случае, люди беспокоились о том, чтобы не умереть без причастия. Блаженная Ксения Петербургская так беспокоилась, что ее муж умер внезапно, не исповедавшись, что за него несла строжайшее покаяние всю жизнь, несколько десятилетий, назвавшись даже именем мужа Андрей Федорович. В традиционной культуре время перед кончиной нередко отмечено явлением умирающему близких благочестивых родственников, умерших когда‐то. Умирающего успокаивают, что‐то говорят ему полезное, готовят по‐своему к скорой кончине. Еще в советской деревне такие отношения были не редкость. Это был показатель массовой праведности простых христиан, живших честно и ушедших мирно, не осужденных на муку! Сейчас такие свидетельства крайне редки.

Проводившие исследование религиозности в Воронеже в конце 1960‐х также сделали подсчет числа посетивших городское кладбище в предпасхальный и пасхальный день Воскресения Христова. За эти дни там побывало 150 000 человек, т. е. в три раза больше, чем число посетивших храм и приложившихся к плащанице. Этой стихийной религиозности не мешали. Священников здесь не было, но было много черничек, которые совершали по заказу религиозные отпевания (литии или панихиды. — О. К.), проходя от одной могилы к другой. В основном господствовал мирской чин поминовения с вином и закуской на скатерти возле могилы. Этими двумя обстоятельствами и объясняется то, что здесь гонений не наблюдалось, и люди могли свободно войти в ту область духовного, которая еще не была закрыта. Но в действительности это была иллюзия свободы. Поминание без священника, поминание вином и закуской, поминание на страстной седмице и в первый день Пасхи — это всё признаки нетрадиционнного отношения к умершим. Советская власть оставила народу только то, что было безвредно для неё и губительно для святыни, которая пребывала на православном кладбище.

В сельской местности почти до времени перестройки сохранялся большей частью старинный уклад, в том числе в культуре поминовения усопших, хотя и там духовенство находилось под прицелом уполномоченных. Вот, например, что нам рассказала жительница крупного села Верхняя Тишанка (Воронежская обл.) Дьячкова Мария Тимофеевна (1936 г. р.). «Перед Пасхой мы убирали кладбище от зимнего мусора, все могилки каждый у себя, посыпали беленьким песочком, и они становятся все одинаковыми беленькими, как бы непорочность видится. На кресте могильном у каждого приспособлена лампадка, и вот как пасхальная ночь, то лампадки зажигались. Идешь мимо кладбища на службу и видишь, как горят пасхальные огоньки. Торжественно! Большинство народа приходит на кладбище на Радоницу, когда батюшка приходит и служатся литии. Но хочется прийти и в первый день похристосоваться с дорогими умершими. Скажешь: „Христос воскресе!“, и поцелуешь крест. Достану яичко крашеное, покатаю по могилке крестиком, поцелую яичко и положу на могилку. Старушки, когда их хоронили, помню, редкая испортится в тепле, так, потемнеет, а сейчас молодые — кого разнесло, у кого — потекло»[1461].

Если подытожить советский опыт существования церковной жизни, то следует подчеркнуть его главную особенность — приходская жизнь сама по себе носила подвижнический характер, поскольку находилась под дамокловым мечом советского репрессивного аппарата. Прихожан пытались затянуть в обновленчество, вытеснить в подполье, лишить мирян пастырского окормления. Но через все эти препятствия церковный народ прошел и остался верен вере и Церкви. В эти годы церковный приход не имел, как это было всегда, перед глазами монастырского первообраза, поскольку большинство монастырей было закрыто. Сам приход был почти уничтожен к 1939 г. Но возрождение его в послевоенные годы сопровождалось разделением приходского пространства надвое: одни приходы продолжали оставаться территориальными (условно территориальными, учитывая их полную бесправность), другие — негласно принимали форму покаяльных семей и становились, по сути, «монастырями в миру». Таким образом, «приход‐покаяльная семья» должен был быть образцом для обычного прихода. Такого варианта история русской церковности не знала. Суть происходящего состоит в том, что при таком близком расстоянии — «глаза в глаза» — обычный приход не мог видеть приход‐покаяльную семью, а если видел, то не ориентировался на этот первообраз. В исторической перспективе это означало, что к финишу — закату советской эпохи — и тот, и другой пришли вместе, и только здесь произошло их разделение.

Церковно‐приходская жизнь в постсоветскую эпоху

1989 г. стал переломным для церковной жизни еще советской России. Преддверие 1000‐летия Крещения Руси и само торжество празднования словно открыли дверь в новую эпоху, что в действительности скоро произошло. В массовом порядке стали открываться закрытые храмы, строиться новые, а также передаваться Церкви отобранные когда‐то монастыри. Церковно‐религиозная жизнь стала быстро набирать обороты. В