Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

Вскоре она стала брать корм, еще не с рук – он сыпал порцию на поверхность, и последнюю крошку, набухшую, шедшую ко дну, она азартно добирала уже у самого его живота – и он переживал несколько ярких минут. С хорошо отрепетированной медлительностью, едва двигая облаком, она поднималась к поверхности и, будто обжегшись воздухом, стремительно уходила обратно в глубину. Бывало, гоняя крошку, она заставала ее совсем в паху и даже ниже – легко работала плавниками и увлеченно пыталась углубиться в заросли, – он лежал не шелохнувшись, задерживая дыхание за естественным, как порыв ветра, движением его карася. Рыба увлеченно отлавливала крошку под самым изваянием его – будто отлитым из гипса, – как бы не обратив внимания на рывок этой штуки и мягко проскользнув от низу, брала вверх, карась его отвечал взаимностью – и эта пара, легко отделившись от его тела, уверенно направлялась в океан: она всем облаком своим замирала на вершинке, и стоило ей соскользнуть с нее, как фокусник, сдернув свою вуаль, – он, не в состоянии более сдерживать, давал волю всему этому, – толчками, поднимая муть, бил, наконец, фонтан.

Просто, даже как-то буднично он совершил убийство – в очередное посещение ванной, когда фокус мучительно не удавался и она как-то неловко сунулась между истомленным карасем и его рукой: он грубо притиснул ее к нему, она забилась, и он сладко подумал, что, похоже, насилует. Свое он тогда получил, но почти сразу после этого обнаружил ее бледной, будто выжатой, вверх брюхом, медленно смещающейся хвостом вперед.

За окном начинались дожди, земля в парке, стоило ее копнуть, являла лужу, и рыба всплывала брюхом. Он обрушил на нее ломоть песка, примял лопаточкой и уложил дерн на место. Аквариум казался больным, замерла и оттопырилась где-то у поверхности свита – он горстью отнес ее соседке. Оставался аквариум – стоило выключить свет, как он, пустой, медленно плыл по комнате, в висках ахала тишина, хотелось то ли под одеяло, то ли из-под него совсем – и тогда он простецки сидел на подоконнике, в одной пижаме, бос. Именно тогда к нему стало возвращаться то почти забытое ощущение спинных плавников, вообще – желтобрюхой, с фиолетовой подпалиной рыбы, выброшенной на отмель, – он чувствовал едва ли не берег, песок, уже налипший. Это возникало ночью, он вдруг открывал глаза – луна тонула в паркете, плыл же и никак не топ аквариум, и даже шкап, едва слышно выступающий из стены, и росший прямо из паркета стул у изголовья, на котором еще тикали часы и была одежда, – и тут его прихватывало этим покоем, аквариум ширился и заполнял всю комнату, он, чуть шевельнув плавниками, оказывался над крепостью – и она медленно уплывала под него. Воздух охватывало серебром, что-то шелестело – он порывался ответить шепотом, и за всем этим что- то дрожало и маячило в высоте – казалось, потолок – и было готово рухнуть. Когда он поднялся с постели, комната уже прочно оцепенела в тишине, темнота вошла и осела сразу кубом, лишь с края чуть разбавленная луной. К аквариуму он шел на ощупь, бесшумно блеснуло зеркало, и он увидел свежий обмылок своего тела, остановился – сухой, нелепый, получив неожиданное желание назидательно воздеть палец, – даже почувствовав себя уже этим самым перстом, – он стоял, белея всем своим парусом, – черный провал трусов, руки плетьми, сутулость. Он вздрогнул, когда рука полезла чесать лопатку, хотя не чувствовал зуда, как не почувствовал и чеса. Подобравшись к краю, он заглянул в аквариум – в лицо, казалось, дохнул бриз, зашевелил прядь – ощущение вышки, гибкой доски под ногой, ждущей внизу воды, – предчувствие прыжка, кульбита, полета, казалось, даже возникли, заполнились, замерли внизу трибуны, и, устроившись поудобнее, замер с карандашом в руке над блокнотом судья, – и кто-то уже кричит вдалеке свое нетерпеливое: «Пошел!»

Донос

Больше всего в своей жизни Гардаев любил тишину. Вечер переходил в ночь, предстояло много писать, он зажег лампу – тень от настольного прибора напомнила ухо, – такие вот, полные тишины минуты, ему всегда нравились особенно. Хорошо размышлять, откинувшись на стуле, рассеянно глядя на тот, еще не начатый, но уже готовый чутко откликнуться перу лист.

Особенно много ему приходилось писать в последнее время – таинственно улыбаясь, строча почти непрерывно, иногда только отрываясь, чтобы склонить чутко голову: словно бы вслушиваясь в даль.

Гардаев взглянул на репродукцию над столом – человек в строгом френче, словно понимая важность момента, повернулся профилем – и казалось, совсем не случайно на портрете вождя ухо было изображено так тщательно. Если взглянуть на его трубку повнимательней, то увидишь, что концом ее он указывает на ухо. Он словно бы намекает: прислушивайся, хорошенько прислушивайся ко всему, что вокруг тебя происходит, – ведь для этого всего-то и необходимо, что пара чутких ушей.

И, кроме того, хороший почерк, – добавлял Гардаев уже от себя. Несомненно, это та самая в его работе мелочь, которой по-прежнему следовало уделять внимание особое. Круглые, крупные, ровные буквы: это то, что вызывает особое к себе доверие, и хорошо, что ему удалось понять истину эту с самого начала.

Этот почерк сохранился у него еще со школы, впрочем, стал он таким далеко не сразу. Он помнит, как в начальных классах стоял на уроках писания у доски, как чутко подрагивал под рукой его мелок, и буквы, словно торопясь, порой друг на друга наезжали. Вере Ильиничне пришлось изрядно тогда с ним повозиться, но все-таки ей удалось сделать из него, как она выражалась, настоящего каллиграфа.

Правда, когда он на работу в управление только поступил – это было несколько лет назад, – Гардаев чуть было не потерял тот ставший знаменитым на всю школу почерк.

Это было бы катастрофой – все равно что певцу потерять свой голос. Карьера доносчика во многом зависит от его письма – печатными машинками пользоваться запрещали из опасения, что могут образоваться ненужные копии, – и поэтому он хорошо помнит то время, когда его почерк, сразу же после первых донесений, буквально взламывало изнутри. Будто кто-то невидимый – он с опаской поглядывал на портрет – властно вторгался в его сознание.

Письмо его стало каким-то взъерошенным, приплюснутым, нервным, будто, соскочив с кончика пера, по белому листу бумаги слева направо, сверху вниз, пригибаясь бежит плюгавый чернильный человечек, и ему так не терпится добежать наконец до конца страницы.

Благодушно сейчас ухмыляясь, Гардаев думал, что еще немного – и его списали бы за профнепригодность, потому что