Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

ли не более живая, чем прежде – хотя бы потому, что наконец-то она замерла под его взглядом, не оплывая контуром, давая четкий, хорошо оконченный профиль. Он принялся за язык, к университету читал книгу почти свободно и текст, поданный к иллюстрации, заучил почти наизусть. Самой большой похвалой, на которую англичанин ей оказался способным, было признание хронической редкости экземпляра. Он подсчитывал то рекордное количество их единиц, заманенных Англией в свои аквариумы, далее автор обращал взор к Европе, задумчиво замахивался на Америку и, даже не вспоминая Россию, правил стопы в Африку, к истокам – и тут англичанин был неправ. Об этом фиолетовом овале он вспоминал сразу после болезни, с любой чернильницы, даже фиолетового пятна промокашки – где-нибудь на перемене, но не было ни тоски, ни боли, ничего такого – просто фиолетовая капля, чуть видно перемещающаяся вдоль стекла.

С книг все и началось – целой полки замерших в несомненном братстве книг: он отнимал какую-нибудь, брал наугад страницу… Как ему представлялось, повезло со старичком-покойничком, безымянным любителем плавников не только на блюде. Экслибрис был размыт, нечеток – даже здесь чувствовалась любовь к воде, – являл вензелем некий рыбный знак, кольцующий инициалы: виделась библиотека, если и не проданная всем шкапом наследниками сразу, то уж точно распотрошенная ими уже на третьи сутки.

По окончании школы та самая девочка, красный берет набекрень, в свое время увлеченно таскавшая его по аллее мимо унылого гипса, на целый год или даже два вышла за него замуж, но за все это время у него было всего лишь несколько минут, когда она была дорога, по-настоящему для него дорога – в постели, когда вырывалась из его рук лишь для того, чтобы через пару мгновений, словив его в вилку распущенных ног, снова поймать его карася в свой нежный, влажный, утопленный в ночном мху капканишко, и никакой силе он не позволил бы вытащить его обратно, пока карась по-свойски, в ритм выдавал этой рыбачке запрошенное. У нее были те самые приоткрытые рыбьи губы – но ей далеко было до хищницы, когда она забирала карася в рот, – и рыбаком уже был он, чувствуя, как на конце удочки его трепещет, мечется и плачет лучшая рыба этого водоема, – ее голова скользила у него в руках, вдруг все будто попадало под вспышку, и он толчками, до капли отдавал ей свой так сладко заструившийся восторг. Карасем все и заканчивалось.

Под инерцией удачной ловли она еще возвращала ему утром поцелуй, день означал быт, он весь уходил в аквариум, иногда запираясь в комнате, – и, бывало, находил ее плачущей, забивавшейся с ногами в какой-нибудь диван. Рядом, лицом вниз, удрученно лежал покинутый том – из тех библиотечных, пухлых, где добродушен толстяк-герой, чувствительна его дочь и безукоризнен в смокинге молодой Смит. Именно по-британски, не прощаясь, разворошив в его отсутствие платяной шкап, она от него ушла – последний раз он видел ее в суде.

Его новая квартира и представляла собой тот самый куб, где звук, паникуя, сразу уходил к потолку. Он стал замкнут, единственным его человеком была вдвое старше соседка, любительница аквариумов из квартиры напротив. Ее маленький, округлый, вызеленившийся аквариум был трогательно беременен вечной полудюжиной простейших гупий: постоянство этих рыб быть везде. В квартире ее всегда пахло водорослью, старой мебелью, он по дружбе доставал ей корм – и иногда метал ей карася, пусть и не глядя на ее уже поплывшее, влажноватое в постели тело, он меньше всего понимал ту самую, еще измятую страстью простынь.

Фиолетовую он возвратил почти случайно. Он долго делал рейды в провинцию – в поисках той самой, – вторгался в какие-то квартиры, выпытывал у знатоков, не считая себя таковым и близко, брал какие-то адреса. Мальком он обнаружил ее у кого-то в отсаднике – тот, по-мальчишески увлеченный, двигался вдоль стекла – занял, наконец, денег. Малек был нетороплив на рост, в очередь прибавлял в членах – вдруг вытягивался хвост, затем следовал спинной плавник, после чего чудовищно увеличивалась голова, – плюс это упоительное, летящее в душу предчувствие фиолетового. Вначале это был просто бледно-нежный фиолетовый оттенок, впрочем, сразу вносивший какое-то беспокойство в аквариум; вода стала как бы мягче, водоросль бежала чувствительней, размылась и обмякла крепость. Мало-помалу в профиль она постепенно явила овал, стала выпускать вуаль – и уже так же умела плыть миллиметром в час, чуть подзапустив ее впереди себя. Только цветом она не менялась в течение всех этих лет, оставаясь все в том же тоне телесно-фиолетового – пока стремительно, всего за один день, в его отсутствие, не потемнела: когда он вернулся, в аквариуме, в комнате все будто застыло в этом ослепительном, чистейше фиолетовом тоне – как и когда-то, между ними, казалось, теперь оставалось одно стекло.

Вспоминалась какая-то передача – бегущая волна, мальчик, дельфин. Мальчик был совсем юн и, стало быть, гол, – а дельфин в размерах и добродушен; малыш в экране не раз торопливо куда-то уплывал, дельфин мощно рассекал воду рядом, давал круги, ожидая своего, и – наконец – для малыша все заканчивалось крепким его плавником. Бывало, в заполненной ванне он уже видел – как он несет ее во влажных ладонях, опускает в воду, и та по-щенячьи трется о бедро и льнет к груди. Себя он представлял сидящим голышом, дающим ей под водой с руки корм. Ванну хотелось залить едва ли не илом – ему всегда казалось, что он любит давить седлом мягкий придонный ил, – но пришлось ограничиться галькой, намытой за городом.

Он почти неделю готовил воду. С вуалью она уже давала размер ладони и заметно оттягивала сачок. Он принял душ у соседки и, отказавшись от чая, сразу ушел к себе. Фиолетовая, уже успокоившись, замерла у самого дна – он уронил куда-то в пространство халат и осторожно, без плеска, за ногой вошел в воду. То первое время, что она привыкала к нему, боялся шевельнуться, только подтягивая изредка к подбородку огромные в воде ступни, – галька гулко скребла по дну, и она настороженно замирала. Он ни разу не заболел, хотя от холодной воды сразу перехватывало дыхание, потом почти привык, бывало, даже ловил несколько минут сна – именно во сне он впервые почувствовал ее возле себя. Ему даже не надо было открывать глаза, чтобы увидеть, как она дрожит в каком-то сантиметре от него, – он чувствовал, как струится вода под ее плавниками, она опускалась все ниже и ниже – и вместе с ней опускалось туда же все