Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

первой странице, там, где отчет с какого-то торжественного заседания. Если внимательно присмотреться, то, наверное, лицо этого человека легко можно будет узнать на групповом снимке президиума, где-нибудь ближе к краю. Он взял газету в руки. Крошечное на фотографии лицо, доброжелательно глядящее в зал, где суетится со вспышкой этот корреспондент из газеты.

Гардаев придвинул передовицу ближе к глазам. Он бессилен был перед прошлым – даже если это только вчерашний день, – это было тем единственным местом, куда этот человек мог бы, пожалуй, сейчас от него сбежать. Но только вряд ли такое по силам даже тому, на портрете, всевластному человеку с трубкой.

Гардаеву вдруг захотелось услышать сейчас это заседание, чью-нибудь спокойную, монотонную речь, далекое покашливание в зале, аплодисменты, но громче всего – легкий скрип стула под нынешним его клиентом: так, будто Гардаев присел незаметно за ним на корточках.

Гардаева охватило жгучее желание побывать на заседании – отчет о котором газеты дали только вчера – и, может быть, проникнуть за этим человеком в прошлое еще глубже, туда, где осталось его детство. Его всегда интересовало, какими они были детьми. Как и все, наверное, они громко ревели, трогательно говорили «мама» и наотрез отказывались есть кашу. Вероятно, в свое время это были самые послушные дети, верхом геройства которых была кнопка на стул учителю. Постепенно и осторожно они обходили всех и, наконец, рывком врывались на фотографии газетных передовиц. Собственно, это и был его контингент – все те, кто, пусть хотя бы изредка, попадает на страницы газет.

Но только вот проникнуть в прошлое не удавалось ему никогда. Даже сейчас, чуть напрягшись, он мог совершенно отчетливо почувствовать эту черную глухую волну времени, устремленную из прошлого, и то, как беспрерывно она накатывает на какофонию хрупких звуков сегодняшнего дня. Прошлое было главным врагом Гардаева, оно неутолимо заглатывало все – и только то, что успевал он уловить, и осталось, оседало поблескивающими обломками на самое дно памяти.

Вчера вечером, настраиваясь на образ этого человека, он, как обычно, посидел для начала несколько минут с закрытыми глазами. Главное – ясно представить его лицо. Надо полностью себя очистить от всего постороннего, и после этого останется только немного подождать. Будущее заполняло его постепенно, откуда-то снизу, как бы некий резервуар, и только покалывало слегка в подошвах.

Когда погружаешься в него весь, вдруг возникает какое-то зыбкое сероватое пространство. Он прислушался и как-то внезапно услышал чьи-то торопливые по ночной улице шаги.

Для того, кто умеет вслушиваться, любой звук ночью – как вспышка света. Достаточно его клиенту даже легонечко кашлянуть – будто в темноте на мгновение вспыхнула спичка – и можно легко увидеть, что творится сейчас вокруг.

Человек шел один, без охраны – каковая ему по рангу, конечно, полагалась, – видно, и в самом деле назревало что-то особое. Ночью звук плотнее: ему казалось, что все эти звуки с сумерками, словно отяжелев, просто опускаются вниз, к мостовой. По звукам Гардаев определил, что улица идет вниз; вот она свернула – сразу стало темней, и человек зашагал заметно осторожнее.

В докладе Гардаеву не составило труда привести название улицы и номер дома: ему показалось даже, что здесь он раньше уже бывал. Время он, как обычно, извлек из приглушенного грома наручных его часов. Было около одиннадцати часов вечера, дело двигалось, кажется, к дождю. Ему доносился шелест листьев – настолько отчетливый, что он мог бы пересчитать все эти деревья. Мелькнула впереди парочка – парень в пиджаке и девушка, одетая слишком легко, в ситцевое в горошек платье. По инструкции их потом допросят – конечно, они должны были заметить поздно вечером человека, быстро прошагавшего мимо, – и отпустят. Но вряд ли парочка смогла бы заметить и ту странную, изломанную, следующую неотступно за ним тень.

Наконец, внезапно – когда вооружен только слухом, все происходящее бывает неожиданней – улица переросла в какой-то подъезд, и, чуть сбитый с толку, Гарда- ев подумал вначале, что человек спускается в подвал.

Когда в твоем распоряжении только слух, куда труднее определять векторы передвижений, но в конечном итоге он никогда не ошибался: разумеется, тот человек поднимался теперь по лестнице. Иногда ему казалось, что у всех обреченных задолго поселяется на душе ощущение тревоги, во всяком случае, Гардаев отчетливо вдруг ощутил сейчас будто бы легкую переминку в его движении, некое изменение ноты. Словно человек остановился, оглянулся и снова пошел дальше, но уже не так уверенно: изменился даже звук его шагов. Человек шел сейчас осторожней, как бы прислушиваясь к собственной ходьбе – или, может быть, пытаясь поймать на случайном шорохе того, кто за ним наблюдает. Гардаеву это было знакомо: большинство его клиентов обычно чувствовало себя так же неуютно.

Гардаев записал на третьей странице, что дверь ему – но если быть точным совсем, то им обоим – открыла высокая, красивая женщина на каблуках: и, несомненно, ждала она сейчас только одного. Правда, вряд ли кого в управлении заинтересовала бы красота этой женщины. Там куда больше ценили подробности разговора – особенно те случайные фразы, что всегда вырываются внезапно, как бы на грани отчаяния. Или хотя бы сведения о том, чем они занимались, когда слов между ними уже не оставалось. Из подробностей внешности там могли заинтересоваться разве что особыми приметами: родинка, какой-нибудь шрамик или золотые во рту зубы.

О том, что в квартире больше никого не было, он без труда определил по той едва уловимой разнице в плотности звука: если бы в квартире кто-нибудь был бы еще, он был бы гуще, и тогда Гардаев с легкостью описал бы того, притаившегося, скажем, в задней комнате человека. Правда, сейчас единственным здесь незваным гостем, похоже, оказался он сам.

Признаться, за ними он решился последовать не сразу. Его перо повело почему-то в соседнюю комнату – по лихорадочному в ней беспорядку он определил, что женщина из тех, кто склонен, вдруг впадая в отчаяние, в последнюю минуту переменить все. Прическу, платье, слишком тесные туфельки – все то, что с таким трудом она определила для себя в течение долгого дня. Наконец, была нервно смята и отброшена в сторону штора – и по звуку чьих-то быстро замирающих за окном шагов Гардаев сразу узнал улицу, по которой только что прошел за своим подопечным. Его отвлек явственный звук поцелуя, он поспешил обратно – перо даже споткнулось, как ему показалось, об порог, – и, кажется, нарастающий шум его письма как-то их спугнул. Они перестали целоваться и нервно обернулись. Гардаев близко увидел