Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

ее крупные чувственные губы – и, улыбнувшись про себя, подумал, что мог бы даже сейчас их поцеловать: и если бы можно было передавать в будущее звуки так же хорошо, как оттуда он их воспринимал, то по комнате поплыл бы звук его почти ископаемого – из прошлого – поцелуя. Как жаль, что от него не требуют иллюстраций, иначе он зарисовал бы сейчас эти губы где-нибудь на полях.

Тот следователь, с каким Гардаев работал в последнее время – считалось, в управлении один из самых перспективных, – особо ориентировал его на мелочи, на первый взгляд невинные, вроде того, как стояли на столе чашки с кофе, сколько было выкурено сигарет – с указанием манеры стряхивать пепел – и что собою представляла пепельница. В управлении могли заинтересоваться подробным описанием обстановки, включая тот диван, на который они присели, и потом, когда он уже для двоих разложен, – даже несколько тех непристойных фраз, которыми обмениваются в постели все, должно быть, любовники.

Все это делалось неспроста: весь расчет был на то, чтобы в беседе с арестованным – сидящим в центре комнаты на круглом стуле, после совершенно бессонной ночи – следователь имел возможность ввернуть вдруг в разговоре, между делом, какую-нибудь совершенно невинную из доклада деталь – что сигареты, например, в тот вечер были забыты дома. Многих это ломало сразу – стоило ли отпираться, когда о тебе известно вплоть до таких мелочей.

Ну и наконец ключевой в докладе момент: руки. Следователь считал себя большим психологом – и, надо отдать ему должное, вполне таковым являлся: он полагал, что в эти минуты именно поведение рук лучше всего раскрывает психологическое состояние их общего, так сказать, героя.

Отчет, что лежит на столе, – это целый рассказ о руках того человека: здесь он поработал хорошо. Следователь будет доволен – он описал руки того человека так подробно, будто сам, отпустив персональную машину с охранником, бодро – у чувствующих опасность всегда возникает желание бодриться – шел эту пару кварталов, сунув руки в карманы и даже чуть, кажется, накренившись корпусом вперед. Странно, но в эти часы – пока строчишь свой донос – чувствуешь себя так, словно составляешь одно целое с тем, на кого ты его пишешь. И Гардаев вместе с ним отметил почему-то показавшейся теплой ручку у подъездной двери – или просто настолько холодны были его руки, – наконец, вместе с ним он привычно сжимал колено этой женщины, желая одновременно и успокоить, и привлечь ее к себе, и кажется, просто задрать платье. Признаться, это было единственное колено, до которого он посмел или захотел дотронуться там, за передней границей времени. Гардаев так и не понял, любил ли ее этот человек или нет, точнее, способен ли он был любить:

потому что тому, кто на это еще способен, трудно было бы в такую женщину не влюбиться.

Доведись случайно встретить ее на улице, возможно, ему бы и в голову не пришло обратить на нее внимание – но только там, сквозь призму времени, такие вещи почему-то разглядываются куда лучше. Так, наверное, бывает с теми, кто погружается в прошлое, отыскивая тени промелькнувших когда-то женщин, – и то же самое, быть может, получилось и с ним самим, стоило ему, следуя по пятам за совершенно чужим человеком, вторгнуться в ее жизнь.

Потому-то Гардаев описывал временами эти руки почти враждебно – что, наверное, одобрительно воспримется следователем. Казалось, единственным, что в сознании Гардаева на какое-то время от этого человека осталось, были только эти вот небольшие, подвижные руки – очевидно, они умели подписывать не только документы, – способные действовать почти бесшумно.

Это доставляло почти боль – отсутствие шума в таком ночном полете равнозначно недостатку освещения. Был момент в первые минуты, как прервался разговор, когда все вдруг погрузилось в тишину, только несколько раз прерванную звуком поцелуя. Потом вдруг появился ее взметнувшийся голос, он увидел их растянувшимися поперек кровати – казалось, она стала шире – и стыдливо отвернулся. На комоде мелко пульсировали ходики, Гардаев взглянул на циферблат и аккуратно вписал в донос точное время. Именно в этот момент придет машина, человека обвинят, и через некоторое время в газетах появится сухое сообщение. Вряд ли ему простится путешествие к своей любовнице через весь город, хотя официальной причиной, как знал Гардаев по опыту, все равно будет что-нибудь другое.

Она казалась все какой-то растерянной и по любой мелочи – чуть чаще, чем было бы надо – выбегала из комнаты. Ненадолго, но часто задумывалась – будто все же чувствовала сейчас какую-то опасность. Ночной гость называл ее Ольгой, хотя она его – никак: будто бы ей было страшно произнести столь высокое имя вслух.

Впрочем, в этом доносе и сам Гардаев ни разу не назвал своего клиента по имени. Правда, причина была уже другой: если в обычных его донесениях жертве полагалось проходить под кличкой – заранее управлением сообщенной, – то в случаях с такими вот высокими особами какими-либо кличками и тем более именами пользоваться было запрещено категорически. Он помнил тот период своей работы в управлении, когда, видимо, его способности только проверялись. Тогда ему доставалась больше всякая номенклатурная мелочь: полагалось называть их просто по фамилиям. Получалось забавно – стоило человеку пойти на повышение и получить хоть какой-нибудь средний пост, как в управлении он мог рассчитывать уже на кличку, а если поднимался еще выше, то получалось, что там, не лишая его пристального своего внимания, как будто совсем забывали это имя.

Гардаев закончил писать и взглянул на часы – совсем скоро ему выходить.

Наверняка Ольга заметит эту машину первой – она выбежит, как обычно, в соседнюю комнату за каким-нибудь пустячком. Все в этой квартире будет так, как он описал, но только в окне, за смятой шторой, точно напротив подъезда, мягко остановится машина с притушенными фарами. Она сразу поймет, за кем, вскрикнет, а те ребята, что в машине, еще пару минут, спокойные и уверенные, не будут из нее выходить.

Конечно, плохо, если она заметит, как машина подъехала. Инструкция, находящаяся в управлении в единственном экземпляре и сочиненная специально для него – под ней стоят подписи только следователя, Гардаева и какого-то еще, видимо, очень значительного человека, – категорически ему предписывала выбирать для прибытия машины такой момент, когда вряд ли их отвлечет шум мотора. Возможно, то самое пикантное время, что как факт изначально интересовало в управлении. Но Гардаев понимал – эта женщина слишком беспокойна, чтобы эту машину упустить: она из тех, кто почувствует ее