Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

яд и огонь, войну и революцию, приглашены ли они – в тела членистоногие и сеткокрылые, златоглазые козявочные, голохвостые или копытные, косматые, многорогие… Пусть отирают с ланит избранниц и с фартучков все случайные черты. Увлеките их только собой! И найдется ли что слаще для вас, чем ваши красавицы? И чтоб не вкрались в платья дозорных расчленители, надлежит вести строжайший отбор. Добиваясь ответного чувства, выясните меню, что предпочитают ваши девочки, и увеселяйте их поющими водами, бегущими из дальних стран, и обращайте бегущих в вино. Наконец, подарите всем взошедшим на кусте барышням имена, чтобы подчеркнуть индивидуальность. Читайте по их лицам, проникайте в их размолвки, разделяйте правых и виноватых, защищайте обиженных, осуществляйте духовное руководство. Станьте их биографом… И что, если столько имен не запомнить? Напишите книгу имен. А сколько геройских предводителей семейств самоотверженно плодятся и размножаются по наказу Господа, как листья весны, и не могут перестать, так что вся делянка вокруг полна детьми числом – счастье! И дети их ревностно следуют не то наказу и примеру, не то прогрессии, и отпрыски этих… И если нет возможности упомнить имена внуков, и правнуков, и всех потомков, не говоря о лицах, характерах, отличии, это ли повод остановиться?

* * *

Кто больше возлюбит друг друга – кутюрье, которому благодарный мир оторвал от себя бриллиантовую пуговицу, – и счастливец, оторвавший себе ковчег с новостями? Но, увы, впадает с них в ярость, и стыдит, и отчитывает ковчег… Или первая жена застегнутого на бриллианты – и его седьмое законное юное счастье? Потерявшее глаз предместье – и район в фонариках веселых заведений? Или секретный самолет – и растянувшаяся до Поднебесной толпа спецов с гаечными ключами и копировальными аппаратами? Или первыми шумно облобызаются Запад и Восток?

Кстати, об очереди. Языки убоявшиеся не шепнут храбрецу, перелюбленному солнцем востока, чтобы не пристраивался рядом с выбеленными староживущими. Впрочем, запавшими глубоко в себя, чтоб вот-вот провалиться без остатка, но пока, как корабль, век тому осевший на дно, слушает чавканье пожирающих его гад, так эти внемлют ручьям, обмывающим их косточки, глинистым желтым, или тинной каше, или каменной сыпучке… И кому-то из безнадежно прохлопавших все на свете мнится, будто меж пальцев у него паутина.

Однако высажены – под табло, на котором мерцает спасательная команда, кто сейчас перебросит с руки на руку чьи-то сердце или печенку, завертит юлой почки или обдует желудок – и вернет сверкающими, почти дебютными. Даже выведен счет игры, которую эскулапы охотно сдадут немощным, лишь бы радовались и не строчили жалоб. Понедельник: 8–13, среда: 14–18…

И тут младой восточноподданный падает на оттаявший стул в почти недвижимой очереди – и в ожидании не то всеобщего исцеления, не то подруги из ближней двери не смеет предаться скуке. Так что собеседует с плавающей у него в айфоне головой. И раз пловчиха отстала от здешних печалей – не меньше чем на вытянутую руку, – приходится кричать, как иные – в ковчег с новостями. И, конечно, пользовать нездешний язык с отвратительной сыростью: склизкими, слипшимися согласными, что шлепаются в ушные кошели староживущих – и вот-вот потопят. Отчего даже корабль на дне чувствует, как ноют все зубы, его грызущие… И о темной, возрастающей и все облипающей речи плачут звоном окрестные окна, и скулят водостоки, и провода тоскливо свиваются в петли… А в соседней лаборатории разрываются тонкотелые склянки с анализами…

О-хо-хо, кого сегодня забрасываем камнями? Ну хоть змеями и марлевыми масками, в которые надышали грипп? Того, кто скажет: должен ли я расторгнуть свои веселые дела и посвятить себя вашей моли? И спросит: не заметили, что у вас на пальцах паутина? Что, совсем ничего не заметили?

По крайней мере, остается загадкой – все видели и слышали, как многословный молодой человек все время был здесь – и вдруг его не стало нигде!

Рамиль Халиков

Рамиль Халиков родился в 1969 году в Киргизской ССР. Потомок крестьян, сумевших сбежать от сталинских репрессий 30-х годов в Среднюю Азию. Литературная деятельность Рамиля Халикова началась в Воронеже. Был одним из основателей литературной группы «Зинзивер». Позднее переехал в Москву. В 1995 году окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар А. Рекемчука). Член Союза писателей Москвы. Рассказы публиковались в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Толстый журнал», газете «Московский комсомолец» и других изданиях. Лауреат премии имени Платонова (1994) от издательства ПИК. Автор книги «Сторож». Живет в Москве.

Три рассказа

В ожидании рыбы

Пожалуй, с самого начала, как только въехал, он даже эту квартиру находил всего лишь вариантом еще одного аквариума – за ее одну-единственную огромную комнату, где звук сразу уходил к потолку – вниз отображенный звучал глухо, и, чтобы лучше слышать, приходилось чуть-чуть наклонять голову, – настигая и без того привычное ощущение плавников, в тоске, за стеклом, какого-нибудь карася, и – отсюда – едва ли не желание лечь на дно, замереть, как только кому-нибудь вздумается вырубить свет – в аквариуме. Будто получив прокол, свет за какую- то секунду вытекал, аквариум сразу набухал темнотой, пустел – только улитка, зазевавшись, все еще держала свою подошву безнадежно, набело подсосанной к стеклу, после чего отлипала и падала в темноту – и аквариум окончательно гас.

Он уже забыл, да и никогда не подсчитывал, сколько лет держит аквариум – с его мягким, всегда чуть подмытым цветом, которому уже нет языка. Но помнится, он был совсем еще малышом, когда впервые присел на корточках возле вот такого же почти аквариума. Ему нравилось упереть в него нос, затуманив стекло, и, оттирая рукавом, выбрать лучшую – чуть довернув, она подплывала ближе, чуть ли не в глаза, ослепив фиолетовым, имеющим неслыханно, невозможно высокий тон, – она! Свою вуаль она таскала, будто где-то ее подобрав – та жила отдельно, облаком, всегда в стороне тяжеловатого в движении тела. Легче всего ее было узнать именно по движению, если, конечно, не считать цвета, первого, что оживало в памяти.

Аквариум всегда был для него не столько зоопарком, сколько палитрой – хотя когда-то, в далеком его детстве, он терпеть не мог ни того ни другого. Один вид его вызывал в нем желание взболтать – и, бывало, болтал рукой, брезгливо наблюдая, как цветная мелюзга его дает в углы и там оседает. Хотелось локтем садануть в стекло – утоляя свое простое чувство ко всему этому, как, впрочем, ко всей этой