Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

– Вот наш дом, – они вошли в сырую, темную, продуваемую арку. – А вот наш подъезд, – будто по нюху ориентируется Мальчик.

А подъезд хоть и разбит, да кое-как ухожен, и видно – здесь ходят, и даже веет жилищем, теплом. Из-за прыти Мальчика чуть ли не бегом взошли на второй этаж. У закрытой металлической двери – мокрая тряпочка, свежие следы.

– Папа, мама! Я велнулся! Отклойте, – застучал Мальчик.

Дверь открылась.

– Тетя Ложа? – удивился ребенок.

– Кjант, дашо Кjант2, – женщина села на колени, обняла Мальчика, дрожа тихо заплакала.

Юлия Кокошко

Юлия Кокошко родилась в Свердловске. Окончила филфак Уральского госуниверситета, Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Лауреат премии Андрея Белого и премии им. П. П. Бажова. Публиковалась в журналах «Знамя», «Урал», «Октябрь», «Комментарии», «Воздух», «Гвидеон». Автор нескольких книг, в том числе «В садах…», «Приближение к ненаписанному», «Совершение лжесвидетельства», «За мной следят дым и песок», «Под мостом и над мостом». Живет в Екатеринбурге.

Почти проза

Гостиница, обещавшая мне деловые бумаги, приходилась тенью Ставке командующих – то ли фронтами, то ли ближней землей и огородами, но в главные проживатели вышла армия. Три звезды заезжего дома изобразил на вывеске – полковничий погон. Мраморный холл запекшегося багрянца предлагал ожидающим встреч и событий – или, как я, документов – высидеть нужное на стуле, прозрачную глубину чьей спинки намекал железный контур, угоститься чаем-хаки – и сгрести уйму прекрасных покупок. Футболки выглядывали хозяина из трех витрин и соблазняли севшим на грудь рисунком: снайперы, автоматчики, огнеметчики, лучники – и все целились в окружающих. Подарочную грезу «Сумка офицера» распирали штуки неясного установления, но, несомненно, наперченные войной. Флаконы армейской парфюмерии нахватались фасонов гранаты и снарядных осколков. С наличника над входом пялились рогатые и бородатые головы и звались «77 козлов, бежавших с бойни, чтобы вступить в ряды всемогущей армии США». Им противостоял живой экран – над стойкой администрации гранд-кокет ста с небольшим в соломенной шляпке, широкополые сети с которой спадали ей на щеки, и в крепдешинах из развеявшегося лета разглаживала трубочки-фотографии и жужжала журналисту, забывшему в кадре нос, о геройском папуле, чье имя не подлежит выгоранию! О красавце – женщины ахали! И стороны света, и воды, и воздухи! О метком, попадавшем в бабочку на лету! Сквозь шкаф – в грызущую их с мамочкой шубки моль! Об успешном ловце – 100 хвостов на один крючок! О великом танцоре: балет сколь угодно большого театра – на раз!

– И когда твердят, будто папочка убил человека… во-первых, не человека, а предателя! А во-вторых – да ему было некогда! – объясняла старококетка. – Он руководил, распределял, назначал, подписывал, контролировал… И по случаю вальсировал с мамочкой, привозил мне кукол, что вечно вопили: «Мама!» – и растил наш сад… вы в курсе, что муравьев и тлю надо убирать вручную? А если кто-то вменяет ему дюжину убиенных… – и с пунцовых губ рассказчицы свивалась яблочная кожура смеха. – На ликвидацию одного, ну двух – предателя и клеветника, – еще можно выкроить время, но – двадцать?! Да дешевле довести их до упразднения от естественных причин! – и, чтоб повысить культуру и историческую память населения, сварливица, игриво ткнув спецкора, предлагала украсить дома, где бывал папочка, мемориальной доской – и в отчизне, и по всему миру.

Возможно, и этот экран держал милитаристскую ноту.

Наконец нужные бумаги вошли мне в руки. И, провожая меня, опять дребезжал смех.

– В том времени мно-ого кто не был. Точнее, мало кто был. Но кроты точно были. Т-сс! Главные преступники – кроты!

Тротуар под гостиницей был расколот – и в ожидании новых путей вывернутые куски асфальта смахивали на кисти рук, каковые отрубают за воровство и иные шалости…

* * *

На ступенях, сбегающих от парадного в свежее утро, вдруг раскутались маргиналии: амфитеатр – не из благородных материй, но из полых башмаков: мыс в мыс, полость к полости – или к ветерку и безлюдью. Итого: девы-ласточки одного полета – свистульки на затянувшемся каблуке, танцорки, вхожие в крылья стрекоз… Пляжные кокетки – припудрены блеском моря, и попрыгуньи – для партии с мячом… Романтичные танкетки в галстуке – в классические концерты… Босоножки, сплетенные из тимьяна и мака – к дачным похождениям, и сникерсы – против негостеприимства осени, опрокидывающей тут и там чернильницы, заливая рукопись лета… Опушенные зайцем ботильоны в корсете-шнуровке – для дегустаций первого снега, а линией ниже – чернокожие голенастые сестры Сапожок, протеже двух последних зим. Запряжка для проходов с кинокефалом сквозь ранний, цепенеющий от рявканья свет… Еще ниже – матроны на выгулку растущего рода… Домоправительницы, коим явно к носу очки на вяжущей дужки резинке, слимонившие силуэт с тазов и кастрюль, и голубицы тише травы, чтоб расслышать всякий возглас Судьбы, закушенное ехидство – и шелест веток, когда сбрасывают на землю не тень, но арканы и петли…

Где волительница сей стаи нашла другое счастье?

Оставив предводителя не помню какой мануфактуры с золотым девизом: творим добро, которое надолго переживет владельца! Не сошлись ли то мнительные фигуры-обманки – и вечно подшивают к своим испугам чье-то неделикатное присутствие, курящийся каприз? Но подозрения отмело новое утро, срезав команду – до не сумевших никому приглянуться парочек: разбитных любителей кроссов, что рассасывали под языком какую-то посрамленную скорость, и театралок на шпильке – бархат, изнуренный хождением по вымыслам…

Возможно, те руки, что выставили из тьмы осиротевшую шатию, тайно вложили под все ее стельки маршруты былой хозяйки. Или обезьяны своей госпожи сами сворачивают туда, куда их водили, и носят из происшествий – то шершня, то медведку с пером, то многозубку – в ее отныне бессобытийное житье… Пусть не простаивает кутерьма и не скучают проходные дворы!

Как говорил другой заботник: ваша любовь к царице текучего – воде нашего разлива – ноль три и ноль семь сделает путь ваш слаще материнского молока, и вы легко дойдете до скончания века.

… Где-то в подсознании ночи бьют часы – в соседях, в верхах… И сродники их, что расползлись по другим столам и стенам, упрятались в дерево, ввалились в глину и в волну, не то вкрались к кому-то в манжет, со всех углов откликаются – звоном ножниц и дискантами насекомых, стрекотом недоеденной тарелки ягод, клохтаньем путающего спицы вязанья и верезгом сгоревшей розетки… Хотя, возможно, на всех – разное время. Так деревенские задворки