Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

посвящают по большей части тех, кто долго служил при церквах в сане диакона»[1335]. На существование подобной практики («давности службы») указывают многие иностранцы, побывавшие в России в XVI–XVII вв.[1336] Сюда же тяготел и распространенный обычай передавать место своим сыновьям. Во всей этой деятельности заметно желание следовать «иерархическому порядку»: от дьякона — к священнику, от отца — к сыну. Предпочтение отдавалось тому кандидату, кто побывал уже на церковных должностях, чтецом, дьячком или дьяконом. И еще один важный момент, характерный для «московской традиции»: приходской священник не только формально, но и фактически больше зависел от архиерея, чем от власти прихода. Даже староста (из священников) в таком приходе — это лицо, ответственное, прежде всего, перед архиереем, а не перед мирянами[1337].

Как отмечают иностранцы, число священников было велико, приходы были небольшие по численности и церкви не стояли без священников. По замечанию А. Олеария (а это 1630‐е годы), при четырех тысячах московских священниках каждый храм имел от 6 до 20 человек служителей алтаря[1338]. В таком небольшом городке, как Торопец (2400 жителей в середине XVI в. и 4000 — в середине XVIII в.), было 12 церквей, два мужских и один женский монастырь[1339]. Масштабы строительства новых храмов в XVI и особенно в XVII в. были столь значительны, что это стало вызывать нарекания и осуждение тех, кто считал, что делается это ради тщеславия[1340]. Все это действительно указывало на тот факт, что не приход как таковой был основной низовой ячейкой здесь, а священник‐духовник, глава покаяльной семьи. Даже само территориальное устройство епархий в допетровский период говорит само за себя: при небольшом числе епархий (а значит, епархиальных архиереев) существовало множество храмов и монастырей, посещать и контролировать которые епархиальный владыка не мог просто физически. По сведениям иностранцев, в XVI–XVII вв. в России существовало около 11 епископских кафедр. В одной из крупнейших — Рязанской епархии насчитывалось более 1000 церквей. Патриаршая область тянулась на 2000 верст[1341]. Но это совершенно не говорит о том, что церковно‐приходская жизнь в этот период была бесконтрольной. Ее контролировали и княжеская власть, и сами миряне, и Церковь изыскивала свои средства контроля. И самое главное, что здесь по‐иному, чем в Новгороде, действовал механизм выбора священника и иначе осуществлялся контроль епископа над приходом и приходским священником.

Те свидетельства, которые мы имеем из житийных материалов известных святых архиереев периода XIV–XVI вв. говорят о том, что объезд епархии все же входил в число приоритетных дел архиерея. Не имея возможности посетить каждый приход, святитель Петр, митрополит Московский, отправлял священникам свои послания с наставлениями[1342]. Сохранилось два таких послания. В одном обращается внимание на необходимость быть «истинными пастырями, а не наемниками», быть образцами для мирян, совершенствоваться в добродетелях, прежде всего — в кротости и смирении, чтобы избежать пороков: гнева, ярости, зависти, ненависти, пьянства и смехотворства. Пастыря должно отличать стремление к святости, совершенству в духовной жизни. В послании звучит и мысль о том, что духовный отец (это повторяется несколько раз) не научит своих духовных детей покаянию, страху Божию, если сам не будет просвещен духовным светом. Епитимия должна быть разумной. Указываются в архипастырском обращении и главные грехи мирян: блуд, пьянство, чародейство, волхвование, лихва. Причем святитель Петр ясно указывает на цепочку, на связь, которая не должна прерываться: он сам — духовный отец священникам, а они — духовные отцы мирянам. Во втором послании также упор делается на духовнические отношения, звучит укор духовенству, что мирянам не даются епитимии, между тем как есть люди, тяжко согрешающие перед Богом. Речь идет о троеженцах, четвероженцах, живущих без венчания. В отношении самого духовенства резко звучит наставление — уходить в монастырь в случае вдовства и не упиваться вином. В обращении к мирянам основное внимание святитель уделяет деятельному характеру веры: ревности к церкви, памяти о Боге, щедрости к духовенству, к убогим — вдовам и сиротам, пленным и заключенным, вообще к делам милосердия.

Киевско‐московская традиция приходской жизни, как мы видим в целом, не исключала прямого деятельного влияния мирян на нравственный облик приходского священника, напротив, делала связь «священник — прихожане» даже более крепкой, чем это было в новгородской традиции, поскольку характер этой связи имел и нравственный, и обычно‐правовой характер. Нарушение нравственных норм священником оценивалось в категориях обычного права («отеческое предание»), и потому мирское наказание священников выходило за рамки духовного закона. Вообще следует отметить, что в народных воззрениях, характерных для допетровского времени, церковное благочестие не было жестко привязано к нравственному облику священника, да и сами прихожане не могут оцениваться в наших теперешних привычных категориях. Например, независимо от того, каков был священник, люди щедро жертвовали на построение или украшение храмов и монастырей, на содержание церковных причтов, монахов и монахинь, часто посещали храмы, истово молились, знали страх Божий, много помогали нищим и убогим. Иностранцев поражало то трепетное отношение к святыне, какое было у наших предков — носителей «старинного благочестия»: перед тем как взять Евангелие, православные предварительно делали много поклонов, крестились, а руку обертывали материей, чтобы не коснуться книги обнаженной рукой, говорит дьякон Павел Алеппский[1343]. В крестных ходах крестоносцы несли кресты в особых подставках, чтобы не касаться их руками. Из особого благоговения миряне не употребляли антидор, кроме как в дни великих праздников. Старинный купец каждое утро начинал с захода в церковь за благословением, откуда он шел на рынок, покупал хлеба, разрезал и раздавал нищим. Только потом он шел к себе трудиться[1344]. И это при том, что православные, особенно простой народ, могли быть суеверными, участвовать в «игрищах» скоморохов, быть деспотами (с современной точки зрения) в семье и т. д. Но многие иностранцы XV–XVII вв. говорят о совестливости, как одного из ярких качеств русских[1345].

Иностранцев поражали и внешние проявления благочестия народа: строгое соблюдение поста, внимательное отношение к службе (все нарекания на шум и разговоры в храмах касались «нищих‐шпыней», во множестве присутствующих на богослужениях). Дьякон Павел Алеппский восхищается русским долготерпением на службах: «Да почиет мир Божий на русском народе, над его мужьями и женами и детьми, за их терпение и постоянство! Надобно удивляться крепости телесных сил этого народа; нужны железные ноги, чтобы при этом не чувствовать ни усталости, ни утомления»[1346].

Наличие двух самобытных центров (и традиций) на Руси, развивающихся в рамках православия — новгородского и московского — являлось несомненным благом для народа, государства и Церкви. На пересечении этих традиций (территориально — это уровень вологодчины,