Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

помещичьей земле, была защита крестьян от обид и притеснений управляющих имениями, а иногда и самих помещиков. «Печальничество» являлось, очевидно, чрезвычайно тяжелой ношей, и поэтому такие примеры были редки. Священник Иоанн Паленин, служивший в 1830–1880‐е годы в Казанской губ., заслужил любовь крестьян и уважение дворянства именно многолетним подвижническим служением нуждам крестьянства. Священник не боялся заступаться за обижаемых крестьян, помогал вместе со своей супругой крестьянским детям, оставленным без присмотра в горячую пору. Деньги у священника не задерживались ни на один день. 40 лет продолжалась подвижническая жизнь священника Иоанна, в основе которой лежало абсолютное самопожертвование. Крестьяне считали его своим духовником, дворяне также пользовались его духовными советами, но кроме этого о. Иоанн был выбран духовником своего благочиния и был воспитателем и для местного духовенства[1373]. Этот факт следует отметить как типичный, потому что из просмотренных биографий следует, что многие из священников‐подвижников привлекались епархиальной властью для духовнических целей среди духовенства, что указывает на стремление епархиальных архиереев к широкому использованию потенциала священников‐подвижников.

Вместе с тем на селе была группа помещиков (судя по всему, количественно не очень большая), которая сделала попытку вернуться в русло покаяльной семьи, собираемой вокруг духовников‐старцев, т. е. церковных подвижников. Первоначальный очаг этого явления фиксируется на юге России, в Воронежской епархии. В XVIII в. к числу таковых можно отнести святителя Тихона, епископа Воронежского, вокруг которого в пору его жизни на покое в Задонском монастыре сложилась в полном смысле древнерусская покаяльная семья. Большая часть духовных детей святителя состояла из местного помещичьего дворянства. Источников, подробно освещающих эту сторону жизни святителя Тихона, достаточно много[1374]. Другой крупный духовнический центр, возглавляемый настоятелем пр. Феодором (Ушаковым), находился в 1770–1790‐е годы в Санаксарском монастыре Нижегородской губ. Здесь, под духовной опекой своего дяди окончил свои дни великий флотоводец Ф. Ф. Ушаков (недавно прославленный в лике святых). К старцу Феодору ездило немало дворян — духовных детей из Cанкт‐Петербурга, а также Тамбовской губ.[1375] В Курской губ. в Брянском Свенском монастыре большой известностью у местных благочестивых христиан пользовался настоятель обители старец о. Василий (Кишкин)[1376]. Крупный духовнический центр сложился в Брянском регионе, где в лесах жили пустынники. Переместившись отсюда в различные монастыри империи, они собирали вокруг себя такие же духовнические семьи из мирян. Отсюда вышли первые оптинские старцы, положившие начало самому крупному в России XIX в. духовническому центру не только для монашествующих, но и для мирян[1377]. С оптинскими старцами Львом, Макарием, Исаакием I и Исаакием II, Моисеем, Илларионом, Анатолием (Зерцаловым), Амвросием, Нектарием, Анатолием (Потаповым), Никоном были связаны тесными духовническими нитями сотни православных из самых разных уголков России. На этой же духовной волне возродилась Глинская пустынь с ее основателем архимандритом Филаретом (Гумилевским). Из пустынножительской школы Брянских лесов вышел такой известный москвичам духовник начала XIX в., как о. Алексий (Блинский). Духовническо‐старческие отношения в первой четверти XIX в. связывали графиню Орлову‐Чесменскую с архимандритом Фотием, настоятелем Новгородского Юрьевского монастыря[1378]. Духовных детей было немало у таких известных святителей, как Игнатий Брянчанинов и Феофан Затворник Вышинский, а также всероссийски известного монастырского старца Серафима Саровского. В конце XIX в. много москвичей ездило к своему духовнику о. Алексию (Соловьеву) в Зосимову пустынь. Немало известных в XIX в. лиц вырастало в тиши дворянских усадеб, где сделалось привычным заочно обращаться к старцу‐духовнику и жить строго аскетично[1379]. В эти духовные семьи, живущие под руководством старцев, позже стали вливаться и жители городов, из числа образованных, верующих дворян, интеллигенции и т. д. Но всю первоначальную инфраструктуру новых покаяльных семей создали именно благочестивые помещики.

Крестьянский сельский мир, как и помещичий, не был един в своем отношении к процессу формализации приходской жизни. В отличие от помещиков, крестьяне представляли из себя монолитную социальную среду, и в силу этого они предприняли попытку целиком вырваться из тисков формализма. Это заметно по тому, что один успешный шаг в этом направлении ими был сделан. Крестьянская церковно‐приходская община, став территориальной, стала двигаться в сторону полного соответствия старо-новгородской форме прихода. Этот дрейф закончился восстановлением в 1861 г. (для села) единства границ административной и церковной — волости и прихода[1380]. Однако другая сторона этого процесса — возрастание самостоятельности прихожан в том, что касалось выбора духовенства и власти мира над священником — было приостановлено. В 1887 г. вышел циркуляр министра внутренних дел, запрещающий сельским и волостным вмешиваться в дела церковного управления и прихода. Жалобы прихода отныне должны были адресоваться епархиальному архиерею[1381].

Крестьянская религиозная стихия, как считает С. В. Кузнецов в своей работе, посвященной приходу XIX в., благодаря приходу и получала свою церковную оформленность. Приход очень много значил для народа. Он служил механизмом гармонизации для всего крестьянского мира. И здесь особо приходится говорить о ядре прихода — наиболее сильной в вере части прихожан. На их церковность и духовность, их авторитет опирались другие, в соответствии с евангельскими словами о соли, осоляющей мир. Не менее важно то, что приходская, церковная жизнь главенствовала над всем остальным в крестьянстве. Богослужебная, как первейшая часть церковной жизни, нравственная, воспитательная, образовательная, праздничная и хозяйственная жизнь были теснейшим образом связаны друг с другом именно через церковно‐приходскую жизнь[1382]. Здесь, в церкви, все сферы жизнедеятельности получали свое освящение и даже легитимность в глазах крестьян. Автор отмечает, что жизнь в храме и забота о храме являлись по большому счету коллективным духовным подвигом сельской общины, потому что требовали «высочайшего напряжения духовных и телесных сил». Новый храм строили на пожертвования крестьян, также мир сообща принимал решения о ремонте, украшении своей церкви, покупке колоколов. Свидетельства современников того времени полны впечатляющих описаний высокого общего религиозного воодушевления, которое присутствовало в моменты подъема колоколов на колокольню, крестных ходов с почитаемыми иконами, крещения на Иордани, молебнов и окропления святой водой лошадей, первого выгона скотины на пастбище, начала посева. С. В. Кузнецов подчеркивает и то, что приход имел духовно‐воспитательное значение: воспитывал в людях жертвенность, милосердие, нищелюбие, учил социальной справедливости (и был гарантией ее защиты), формировал механизм функционирования исторической памяти. То есть ничего из жизни православных не выносилось, как не главное, за скобки прихода, все проходило его строгую оценку, все проверялось им.

Встает вопрос, как крестьянам удавалось преодолевать оковы формализма и выстраивать столь впечатляющее здание прихода? В целом это происходило не за счет единых массовых усилий всего крестьянского мира (он скорее пользовался достигнутыми результатами), а за счет подвижнической деятельности отдельных частей этого сообщества. Религиозность крестьян в большой степени зависела и от нравственного облика священника, и здесь следует отметить, что основная масса духовенства,