Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

этой части Руси и монашеская жизнь развивалась отчасти в других формах, отличных от Киевской и Московской. Здесь наряду с обычными монастырями существовали отдаленные от людей скиты, где селились отшельники, проповедовалось нестяжание, аскетизм не только в духовной жизни, но и в материальном устроении обителей[1327]. Иными словами, в новгородской церковно‐региональной традиции возможности для монастырского подвижничества существовали большей частью за пределами официальных, массовых форм церковной жизни. Священнику надо было предпринять особые усилия для того, чтобы оградить себя от соблазнов втягивания в круг мирской деятельности, от тесной зависимости от «правящей воли» прихожан. Наверное, неслучайно хорошо знавший новгородское духовенство Посошков говорит о высокой степени проникновения «мирского духа» в его среду[1328].

Приходская система Новгородской земли, разбросанная по пятинам, имела централизованный характер, как это отметил М. М. Богословский, поскольку, кроме погостского приходского уровня, существовал еще всеуездный. Если в центре погоста находился становой храм, то в центре уезда — соборный[1329]. Замыкалась же эта территориальная пирамида на Святую Софию в Новгороде, считавшуюся главным соборным храмом Новгородской земли. Впрочем, низовой — погостский уровень также не являлся самым нижним на Севере. Были еще часовенные приходы, весьма характерное для этих мест явление. И часовенные приходы устраивались точно по такому же принципу, как и погостные и уездные. Также при них была своя форма земской власти (волостки, улусицы и др.), свои земли, свой небольшой круг прихожан, свои церковные и мирские задачи[1330]. Церковный мир на Севере был крепко сплоченным духовно‐мирским организмом, работающим как часы.

Северный приход просуществовал, в его указанном выше специфическом виде, до XVII в., т. е. гораздо дольше своего основателя — Господина Великого Новгорода. Революционная ломка его началась в последней четверти XVII в. и продолжилась в XVIII в. Непосредственным исполнителем царской воли, заключавшейся в укреплении верховной (как политической, так и духовной) власти, выступил епископ Холмогорский Афанасий, энергичный и деятельный предстоятель вновь созданной епархии. В результате проведенных им реформ духовенство освобождалось от участия в каких‐либо мирских судебных делах. (За ним было оставлено лишь право скреплять своей подписью духовные завещания.)[1331] Также была дезавуирована полная хозяйственная власть старост на приходе и передана приходскому духовенству[1332]. И самое главное — была сделана попытка прекратить практику выбора прихожанами священника, в пользу правящего архиерея. Но в действительности это удалось сделать на северных территориях только к концу XVIII в.

Новгородская церковно‐приходская модель возникла благодаря существованию особой форме преобладания политической власти в этом центре Древней Руси, но на формирование ее первостепенное влияние оказала новгородская монастырская жизнь. Новгородские обители, возникшие в непосредственной близости от Новгорода (Юрьев, Хутынский, Антониев и др.), были включены в его культурное пространство. Здесь с XII в. стали хоронить знатных, богатых новгородцев, вкладчиков и попечителей. Со временем эти монастыри принимали своих благодетелей, которые доживали здесь «на покое», готовясь отойти к вечности. Богатые новгородцы жили здесь, не принимая монашества и не лишая себя мирских удобств: богатых палат и слуг. Другая группа новгородских монастырей возникала далеко от шумного Новгорода на берегах северных рек, на морском побережье и возрастала в суровых условиях существования северной природы. Эти монастыри, по справедливому замечанию М. М. Богословского, очень рано (с XII в.) стали выполнять не только прямую церковную функцию, но «торгово‐промышленную», т. е. активно решать чисто светские задачи. К таковым относились крупные многолюдные монастырские центры, такие как Соловецкий Преображенский монастырь, Сийский, Печенгский и др.[1333]. Третья, наименее приметная часть новгородских обителей, выраставшая также в глухих отдаленных местах, была немноголюдна, бедна, но жизнь ее обитателей целиком была посвящена только Богу. Обитатели скитов свое скудное житие нарочито противостояли стяжанию в монашеской жизни, и именно они во многом повлияли на возрождение строгой монашеской жизни в ростовско‐московском регионе в первой половине XIV в., где на этой аскетике во многом выросла мощнейшая школа прп. Сергия Радонежского.

Новгородский приход — погост — соединил в себе особенности всех трех типов новгородских монастырей. Своей мощной инфраструктурой он сам был похож на монастырь. Здесь тесно переплелось светское и духовное, мирское и церковное. Становой храм и кладбище, поставленные в центр погоста, несли идею пригородных новгородских монастырей, с их центральной идеей поминовения усопших и сохранения родовой памяти. Здесь же был административный центр и торговый центр округи, что сближало погост с «торгово‐промышлеными» монастырями окраин Новгородской земли. И, наконец, от подвижнической жизни обитателей монастырьков‐скитов погост взял свою централизованную основу, поскольку в центр всей жизни Новгорода был поставлен храм — Дом Божий.

2. Специфика киевско‐московской церковно‐приходской традиции объясняется в первую очередь особой формой существования политической власти в этом регионе. Господство княжеской власти обуславливало иные, чем в Новгородской земле, формы владения землей (княжеская, позже — государственная, боярская (помещичья) и общинная) и свой путь создания церковной инфраструктуры. Власть великого князя, а потом царя над «московской Церковью» была выше власти земства над «новгородской Церковью», но для «московской Церкви» это умаление, тем не менее, стало благом, позволяющим ей иметь больший люфт, хранящий ее от обмирщения. Происходило это, очевидно, потому, что власть князя реализовывалась не прямолинейно, в виде единоличной воли (даже в царский период), как у земцев, а через существование многочисленных частных воль — отдельных ступеней, на каждой из которых находились разного рода земельные владельцы. Вот почему в этом центральном регионе России не сложилась, в отличие от территории Новгородских земель, территориальная форма прихода, поскольку не было единообразия в централизации. Территориальный принцип здесь не позволял епископату Русской Православной Церкви создавать приходы и управлять ими. Вместо него в Московской Руси господствовал не приход‐территория, а приход‐человек: белый священник, монах‐игумен, епархиальный епископ. Именно это обстоятельство не сковывало здесь Церковь территориальными границами, отчего кафедра первоиерарха могла перемещаться по территории Руси, и никто не видел в этом каких‐либо нарушений. Митрополит Киевский перебрался сначала в Суздаль, потом во Владимир и, наконец, при святителе Петре — в Москву. Нельзя представить себе, чтобы новгородский предстоятель перебрался бы куда‐то в другое место из Новгорода. Это было исключено. Оттого и центральная приходская церковь на погосте там называлась становой, т. е. старинной.

Вот почему вне независимости от того, кто в пределах Московской Руси выступал инициатором и организатором строительства храма и выбора священника — князь, общинники или помещик[1334] — ввести священника в общее русло церковной структуры, создать единообразие в этом территориальном «хаосе» разных инициатив мог только епископ. Власть епископа была жестко централизована и имела прямой, неопосредованный прихожанами выход на священника.

Другой здесь была и практика выбора духовенства. Сигизмунд Герберштейн в «Записках о Московии» (XVI в.) свидетельствует: «В белые священники