Песни Первой мировой и Гражданской войны. Военная история России в песнях - Валерий Евгеньевич Шамбаров

Но тут-то возникли непредвиденные трудности. Дело в том, что в царской России преступность была очень низкой. Моральные устои православных людей были еще достаточно прочными, препятствовали грабить и насильничать. Существовали, конечно, бандиты, воры, в семье не без урода. Но к ним и относились как к уродам. Они ютились по притонам или трущобам, вроде пресловутой Хитровки. Согласитесь, не очень-то романтично и совсем не привлекательно. Даже в русском фольклоре никогда не было благородных Робин Гудов, Картушей и Ринальдо Ринальдини! В сказках и преданиях разбойники предстают персонажами сугубо отрицательными, зачастую связанны с нечистью и запродали ей души [119]. В лучшем случае им, как легендарному Кудеяру, народная молва предоставляла право уйти в монахи и замаливать совершенные злодеяния (или погибнуть на поле боя, спасая раненного казака).

Казалось бы, какую светлую память должен был заслужить у бедноты Стенька Разин! Шел дать всем волю, изничтожить бояр и чиновников. Но Разина восславил песней «Есть на Волге утес…» очень «прогрессивно» настроенный дворянин, генерал Александр Александрович Навроцкий, сочинил и стихотворение, и первый вариант музыки к нему. А в преданиях, записанных в 1880-х годах у жителей Поволжья, Стенька за душегубство осужден на вечное заточение внутри этого утеса, сидит там в пещере, ест щи из горячей смолы и грызет каменные пироги (Гиляровский В. А. Мои скитания. Люди театра. М., 1987, очерк «Суслик») [45]. Можно привести и такую цифру – в конце XIX века (данные на 1898 год) в тюрьмах и на каторгах России находилось 83 209 заключенных. Цифра очень низкая, с нынешними временами никак не сравнить.

Однако Пастухова подобные проблемы не смутили. Он «подмазал» полицейского исправника Афанасьева, и тот «по секрету» отдал ему толстенное уголовное дело с протоколами и перепиской о банде атамана Чуркина, недавно орудовавшей в Подмосковье. Издатель послал собирать материалы лучшего репортера – с ним мы уже встречались на страницах этой книги: репортером у него служил Владимир Алексеевич Гиляровский, будущий автор «Марша сибирских стрелков».

Он совершил обстоятельное путешествие по местам, где жил и действовал Чуркин. Под видом охотника, чтобы не привлекать к себе внимание, обошел и объехал окрестности Куровского, Дулево, Павловского Посада. Общался с трактирщиками, крестьянами, рабочими. Побывал в доме атамана в селе Запонорье, беседовал с его супругой Ариной Ефимовной, овдовевшей три года назад. На ярмарке познакомился с помощником Чуркина, здоровенным верзилой Костей. Вызвался на спор бороться с ним и дважды положил на лопатки, после чего бандит крепко зауважал журналиста.

Но добытая информация разочаровывала. Трактирщик Давыд Богданов, отлично знавший Василия Чуркина, только плевался: «Какой он атаман, просто рвань, бывший фабричный от Балашова, спившийся с круга! Действительно, была у него шайчонка, грабил по дорогам,… а главное, ходил по фабрикам. Придут втроем, вчетвером; вызовет Васька хозяина: «Давай, говорит, четвертную, а то спалю». Ну и давали, чтобы отвязаться. В поездах под Конобеевым из вагонов товар сбрасывали. Вот и все. А то – «атаман»! Просто сволочь…».

Того же мнения был брат Василия Степан Чуркин, сам побывавший на каторге за то, что промышлял на большой дороге: «Какой он разбойник, Васька, так себе, щенок…». В общем, личность оказалась малопримечательная. На благородного защитника бедняков Чуркин походил очень мало, он грабил по дорогам всех, кто попадется, взламывал по ночам и обчищал крестьянские сараи. А «за данью» ходил по фабрикантам лишь несколько раз в год, да и то брал с собой могучего Костю – без такого подручного его крепко били. Чуркин не был и «роковым» злодеем. По слухам, ему приписывали лишь одно убийство – старосты из села Ляхово, который арестовал и сослал его брата Степана.

Атаман неоднократно попадал в руки властей, но его доказанные преступления не дотягивали до каторги. Дважды его ссылали на жительство в Сибирь, он убегал и принимался за старое. В третий раз не вернулся, то ли сам умер, то ли был убит по пьяному делу в Верхотурье. Кстати, вскоре погиб и его помощник Костя. Он докатился до того, что ограбил погорельцев, собиравших пожертвования. Крестьяне сочли, что такое спускать уже нельзя, собрались всем миром, как на бешеного волка, и порешили его.

Но когда Гиляровский возвратился в Москву и представил Пастухову результаты своего журналистского расследования, тот аж изменился в лице. Как выяснилось, он вообще не читал добытое им уголовное дело и успел нафантазировать для своего романа совершенно иного героя. Реальный Чуркин абсолютно ему не подходил. Он попросил репортера держать язык за зубами, попросту отбросил собранные им факты и ударился в «творчество». Напечатал портрет «Чуркина» – вместо него сфотографировали красивого и статного певца Павла Богатырева в живописной свитке с казачьим поясом. А для романа Пастухов накупил у букинистов целую кучу французских, немецких, английских книжонок о разбойниках. Стал передирать из них целыми кусками – то из одной, то из другой. Только заменял иностранные имена и названия деревень на русские.

Своей цели он достиг в полной мере. Тираж газеты подскочил вдвое! «Разбойник Чуркин» печатался два раза в неделю на протяжении нескольких лет. Пастухов выпустил четыре романа о нем. Уже разрекламировал пятый, но тут наконец-то вмешался генерал-губернатор Москвы князь Владимир Андреевич Долгоруков. Вызвал газетчика и объявил: хватит раздувать ажиотаж вокруг преступника! Указал, что люди могут соблазниться, тоже удариться в разбой. Велел немедленно утопить или удавить Чуркина и прекратить публикацию, а в противном случае пригрозил закрыть газету. Издатель перепугался, залебезил и пообещал высокому начальству: «Так расказню его, что останетесь довольны!». В ближайшем номере «расказнил» – свои же разбойники взбунтовались против Чуркина, наклонили две березы, привязали атамана и разорвали пополам… (Гиляровский В. А., Собр. сочинений в 4-х томах, т.3, очерк «Московский листок», М., 2000) [46].

Но публикации в «Московском листке» вызвали неожиданный эффект. Они породили легенды об атамане Чуркине! Как от камня, брошенного в воду, расходились круги. В народе распространялись новые истории, пересказы, домыслы. В общем, складывался образ благородного «русского Робин Гуда» – тот самый, которого в отечественном фольклоре отродясь не существовало. И, ко всему прочему, добавилась песня.

Еще за сорок лет до творений Пастухова немецкий поэт Фердинанд Фрейлиграт написал романтическое стихотворение об итальянских разбойниках. В 1846 году русский поэт и переводчик Федор Богданович Миллер перевел его на русский язык под названием «Погребение разбойника» [127]:

В носилках похоронных

Лежит боец лесов,

И шесть вооруженных

Суровых удальцов

Среди лесов дремучих

Безмолвные идут

И на руках могучих

Товарища несут.

Носилки их