Песни Первой мировой и Гражданской войны. Военная история России в песнях - Валерий Евгеньевич Шамбаров

Где Маша встретит в поле лето.

Мне не слыхать ее привета,

Она вздохнет не для меня!

Не для меня весной родня

В кругу домашнем соберется,

«Христос воскрес!» из уст польется

В день Пасхи – нет, не для меня!

Не для меня дни бытия

Польются светлыми ручьями,

И дева с черными очами

Живет-цветет не для меня!

Не для меня луна, блестя,

Родную рощу освещает,

И соловей, что май встречает,

Там запоет не для меня!

Не для меня придет весна,

Я поплыву к брегам абхазским,

Сражусь с народом закавказским,

Давно там пуля ждет меня…

Музыку к этим стихам написал в начале 1840-х годов пианист и композитор Николай Петрович Девитте, и родился романс. Простая мелодия оказалась на удивление трогательной и запоминающейся и сохранилась в первозданном виде до наших дней. Но слова варьировались. Последняя строфа, как и три других, в текст романса не вошла, зато появились новые – возможно, их сочинил сам Девитте (Е. и В. Уколовы. Серия «Звезда романса». Душа без маски. Изд. Международный фонд гуманитарных инициатив, Москва, 2004) [132].

Настоящие авторы песни со временем были забыты. Она передавалась как «народная», ее пели офицеры, пели на светских вечерах и музыкальных салонах. В 1877 году «Не для меня» исполняли даже в «Яре» под видом старинной песни московских цыган. На рубеже XIX–XX веков романс появился в печати за подписью «Слова и музыка А. Гадалина» (какие-либо биографические сведения об этом человеке отсутствуют).

Романс прижился и в казачьих станицах. Его переделали под «свою» песню. Буг заменился на Дон, исчезло конкретное имя девушки, исчезло и плавание «к брегам абхазским». Менялись события, к которым относилось действие – слова подправляли под реалии разных войн: кавказской, турецкой, японской, Первой мировой.

А в Гражданскую печаль и ощущение обреченности, пронизывающие текст песни, стали особенно острыми и близкими. Война шла без пощады, пленных расстреливали, и многие казаки предпочитали живыми не сдаваться. Пели не о ком-то, а о самих себе:

А для меня кусок свинца:

Он в тело белое вопьется,

И кровь горячая польется…

(Вариант: «И слезы горькие прольются».)

В Сибири, в Забайкалье, на Дальнем Востоке переиначивали текст под близкие условия. Например, известен такой вариант:

…Но для меня придет борьба,

Умчусь я в степи Приамурья,

Сражусь там с бандой большевицкой,

Там пуля ждет давно меня…

В Гражданскую войну получила новую жизнь и песня «Любо, братцы, любо». Когда на казаков обрушился геноцид, сочинялись новые строчки про сожженные и вырезанные станицы, про «местечковые» и «трехъязыкие» отряды, добавлялись целые куплеты:

Так помянем, братцы, братьев наших верных,

Терских да кубанских наших братьев во Христе,

То иуда Троцкий, то иуда Свердлов

Подло распинали мать-Россию на кресте…

В деникинской армии сюжет песни стали относить к сражению 4-го Донского, 3-го Кубанского корпусов и кавалерийской бригады Барбовича, объединенных под общим командованием генерала Павлова, с Первой конной армией С. М. Буденного на реке Маныч в январе 1920 года. Красные здесь были разбиты и отброшены. Но уже через месяц под Торговой Буденный наголову разгромил корпус Павлова, 5 тысяч казаков погибло и замерзло в зимних степях [47, 162]. Акценты в песне сместились, в ней стала подразумеваться не победа, а тяжелое поражение. Вместо ногайцев или татар сорок тысяч лошадей выгнали казаки, и сотнями порубанных, пострелянных людей стали они же.

«Любо братцы, любо» была одной из любимейших песен у Нестора Ивановича Махно. Он и сам был не чужд поэтического творчества, и известно, что в 1920 году после неудачной попытки пробиться в район антоновского восстания, батька лично сочинил еще один куплет:

Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»,

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!».

Большевики отнеслись к использованию казачьего фольклора выборочно – ведь само слово «казак» и казачий дух предстояло вытравить раз и навсегда. Допустим, песня «Ой при лужку, при лужке» гуляла в народе в разных версиях. В одних сквозила явная казачья специфика: «при станичном табуне», «зануздал казак коня», «казачка казака крепко целовала». В других пелось о «знакомом табуне», «зануздал парень коня», а казачка оказывалась просто «девицей». Никакой политике в тексте нет, а напев задорный. Неказачьи варианты оказались вполне приемлемыми, их пели в Красной армии. В 1936 году композитор Борис Александров (сын создателя и руководителя армейского ансамбля песни и пляски Александра Васильевича Александрова) включил одну из таких версий в оперетту «Свадьба в Малиновке».

Прочие песни «обрабатывали». Этот термин внедрился официально. Если песня была народной, то любой советский автор имел полное право ее «обработать». Впрочем, и профессиональные произведения порой подводили под марку «народных», и они попадали под переделки коммунистических специалистов. Подобным процедурам подвергся даже знаменитый казачий «Черный ворон». Эта песня была известна со времен Кавказских войн [62], а теперь для нее вдруг нашлись официальные авторы! Музыку «обработал» Леонид Бакалов, слова переправил Михаил Голодный, в итоге «Черный ворон» превратился в… «Песню чапаевца»:

Ты не вейся, черный ворон,

Не маши бойцу крылом,—

Не накличешь сердцу горе,

Всё равно своё возьмём.

В ночки темные, чужие,

Все мне снятся Жигули.

Ой, не спите, часовые, —

Как бы нас не обошли!

Громкий выстрел, скачут кони,

За околицею свет.

Кто уходит от погони?

Почему Чапая нет?…

Практика переделок относилась не только к казачьим песням, в 1920-е годы она прочно внедрилась в советском творчестве и считалась нормальным явлением. Комсомольский поэт Александр Жаров вспоминал, как в 1922 году сама Крупская поставила перед ним задачу – безотлагательно написать песню для пионеров. Срок дала мизерный, всего две недели. Он растерялся, пошел посоветоваться со старшим и опытным литератором, Дмитрием Фурмановым. Пожаловался – дескать, получил невыполнимое поручение.

Фурманов назидательно вразумил его: «Для коммунистов невыполнимых задач нет». А с практической точки зрения порекомендовал за основу надо взять что-нибудь готовое. Тут весьма кстати подвернулись билеты в Большой театр, и два работника творческого цеха отправились смотреть оперу Гуно «Фауст». Жаров уже целенаправленно прислушивался к опере и обратил внимание на песню солдат: