Монастырь потерянных душ - Джен

Теперь оставалось встать и громко спросить, видел ли кто-нибудь, как появились чашки, но я не стала. Почему-то я была уверена, что каждый ответит нет.

Запись двадцать вторая

Пока я думала, как же мне докопаться до Вероники, до скрытой стороны ее жизни, которая могла — какой кошмар! — дублировать мою, пришли монахи и позвали нас за собой. Я отметила, что там, где двадцать минут назад под деревом стоял Костя, брошенной им сигареты нет. А я ведь точно помнила, куда она упала. В Монастыре курили почти все парни и некоторые девушки, например, Вероника, но я никогда не замечала безхозных окурков. Невидимые дворники-сироты трудились на славу.

К слову, несколько пачек сигарет в последний раз лежали в зале с мозаикой рядом с бумагой и карандашами.

Мы шли какими-то узкими путями через центр Монастыря (дорогу ни за что не запомнить), потом поднялись по такой же узкой лестнице, которая, наверное, была черной, и в конце концов очутились в небольшом, человек на восемьдесят кинозале.

Старший Монах предупредил, что фильм старый и будут проблемы со звуком, но он надеется, что мы все поймем. Как только он отошел от экрана, одновременно стал гаснуть свет, зазвучала музыка и появилось ничего не говорящее название студии в серо-белых лучах. Выяснилось, что фильм документальный, не цветной и, судя по всему, снят в Советском Союзе где-то в шестидесятые годы.

Речь шла о маленьком сибирском городе, который, в основном, населяли ученые.

Плюс обслуживающий персонал. Большие дома с высокими окнами были, похоже, построены в сталинские времена. Фильм начался показом солнечных улиц, по которым шли люди со счастливыми и интеллигентными лицами. Упитанные беззаботные женщины в легких костюмах. Высоколобые мужчины в белых рубашках с расстегнутыми воротниками. На фоне музыки вещал хорошо поставленный голос, сообщая, что зрители видят будни научного городка. Текст казался скучным, планы — вылизанными, хотя по-своему привлекательными. Идеальный мир, светлое будущее. Мне даже захотелось туда попасть.

Магазины, вежливые продавцы. Огромный зал библиотеки. Какая-то лекция на фоне стилизованного изображения Ленина. Кадры из типографии, где печатают номер местной газеты. Уцепиться вроде бы не за что. Но через какое-то время я начала замечать необычные вещи. Например, в сюжете про детский сад на десяток детей было пять воспитательниц! И выглядели они все как любящие мамочки, дети это чувствовали, лезли на колени и обниматься. Такое сыграть невозможно, нужна либо основательная психологическая обработка, либо — действительно — способность любить детей, которую в одном месте и в таком масштабе не встретишь среди педагогических работников. Вновь потянулись изображения улиц — съемочная группа будто совершала экскурсию по городу, заходя то туда, то сюда, — и я поняла, что почему-то здесь нет ни одной машины. Может, их убрали специально? Тем временем начался сюжет про медицинские изыскания. Большеголовый крупный доктор в белом халате рассказывал ни много, ни мало про пересадку головного мозга. Я не верила своим ушам. Конечно, опыты на человеке были только в перспективе, но не слишком отдаленной: доктор обещал, что не пройдет и пяти лет, как… В описание технологии я не вникала, речь шла о заморозке, о специально разработанном для периода адаптации боксе, что-то еще. Но я была уверена, что подобные вещи в реальности до сих пор невозможны. Повеяло ужасом, как от головы профессора Доуэля. Тем временем, доктор перешел к психологическим аспектам. Конечно, пересадка мозга означает, практически, полный перенос личности в другое тело.

Донорами тел могли бы стать люди, чей мозг умер, неизлечимые психические больные с соответствующими органическими повреждениями и преступники, осужденные на смертную казнь. Существуют великие личности, которые заслуживают больше, чем одна жизнь, — произнес доктор, сурово из-под густых бровей глядя в камеру. Он производил впечатление человека солидного, который хорошо знает, о чем говорит.

Я подумала, отдала бы я — например, в случае самоубийства — свое тело для того, чтобы в нем поселилась более достойная женщина. Несмотря на бредовость идеи, она меня привлекала. Любопытно было бы выяснить, заключается ли вся «личность» действительно в мозге, или что-то зависит — если вспомнить версию Александра Беляева — и от других частей? Более того, тут вставало и множество интересных религиозных вопросов, которые стоило прояснить. Тему морали я в своих мыслях даже не стала затрагивать: ведь понятно, что ограничения такого рода следуют из человеческого страха перед незнакомым, а настоящим ученым необходимо подобный страх предолевать. В какой-то момент мне показалось, что доктор, говорящий столь уверенно, уже ставил эксперименты на людях, хотя и нелегально.

Снова заговорил диктор, камера поехала по клиникам, где, в общем-то, и занимались практическим решением проблем трансплантации и протезирования. Голос за кадром сообщил, что здесь единственное место в мире, где подобные исследования достигли столь высокого уровня. Еще несколько бытовых сцен, квартира ученого (круглый стол, абажур с бахромой), новая школа, спортзал, линейка, пионерский салют. Я запутывалась — но похоже, создатели фильма и преследовали такую цель. Обычные сцены, которым доверяешь по умолчанию, перемежались неестественными не то что для советской действительности, но и для сегодняшней. Показали зоопарк, где пространство для посетителей урезано до минимума: тропинки между вольерами не шире той, по которой мы недавно пробирались над пропастью. Меню с фотографиями в кафе еще можно было понять, хотя я очень сомневалась, что такое нормально для советских шестидесятых. А главное — то, что зрителя бросали из одного в другое, не связанное между собой ничем, кроме места, где все происходит. В общем, после кафе появился молодой физик, почему-то в узких джинсах. Он мне кого-то напоминал, поэтому я не слушала — рылась в памяти. Фильм уже кончился, а я никак не могла найти, хотя казалось, что видела этого человека буквально на днях.

Снова вышел старший Монах и попросил подумать над увиденным. Младший вывел нас в первый двор. Несколько человек принялись громко обсуждать, было ли в советские годы действительно хорошо, и не зря ли страна рассталась с прежним режимом. Я стояла, трогала камень в кармане, и думала, что в тот городок наверняка вливались огромные деньги. Фильм во многом производил нереальное впечатление, и было стойкое чувство, что куча всего осталась за кадром. Но правду, похоже, не знали, ни режиссер, ни сценаристы, ни даже те, кто оплачивал весь этот комфорт, — а только сами ученые. Невозможно было не вспомнить о нашей научной станции: мы там жили довольно скромно. Группа молодых биологов в конце шестидесятых придумала проект изучения «богатой сибирской природы», и свалила в глушь из столиц, — понятно, почему. В семьдесят пятом родилась я, и оказалась единственным ребенком, который жил там постоянно. Жены других ученых устраивались с детьми в городке — отнюдь не похожем на тот, что нам показали в фильме, но все же более комфортном, чем поселок. Дети приезжали к папам на каникулы, я играла с ними, водила по лесу, рассказывала страшные истории про медведей и колдунов. Правда, все от мала до велика знали, что я — девочка неправильная, в школу не хожу, только сдаю контрольные. Но, наверное, как раз моя неправильность в конечном счете привела в Монастырь. Что до нашего поселка, то он в девяностые годы, когда прекратилось финансирование из центра, преобразовался в кооператив по сбору грибов, орехов и ягод. Интересно, что стало с городом, который я сейчас видела на экране? Жив ли еще густобровый доктор? В порядке ли зоопарк? А этот физик в джинсах — не свалил ли он за рубеж?