Монастырь потерянных душ - Джен

Однажды осенью мне предложили поработать в мастерской по изготовлению кукол. Я шила им платья и приклеивала волосы. Куклы были из дерева, высотой сантиметров тридцать, далеко не всегда красивые, но оригинальные — ни одна не повторялась.

Некоторые изображали толстяков, другие — пожилых людей. Мастерская находилась в подвале деревянного дома на узкой улице с разбитым асфальтом и земляными тропинками вместо тротуаров. Солнечный свет к нам попадал кое-как через окна, которые смотрели в прямоугольные забетонированные ямы, — так что на каждом столе была лампа. В одной комнате за швейными машинками сидели женщины, вместе со мной — четыре; в другой — трудились художники. Обсуждать смысл работы было не принято, и вроде бы никто из женщин не знал, куда отправляют кукол. За неделю выходило штук пять. Одежду делали со всеми подробностями, как для людей. Как-то раз я зачем-то заглянула к художникам (обычно они приходили к нам — сказать, что нужно шить и клеить), и увидела, как один из них рисует лицо в соответствии с фотографией. Еще несколько снимков того же человека валялись на столе. Я застыла: мне и в голову не приходило, что внешность кукол они не придумывают. Старый художник тяжело вздохнул и спросил, чего мне надо.

На следующий вечер, когда я собиралась уходить, он взял меня за руку и повел за собой, как ребенка. Я даже не успела застегнуть пальто. Я испугалась, конечно, но что-то мне говорило, что сопротивляться не следует. На улице пахло гарью, деревья стояли все в золоте, шуршали под ногами листья. Если бы не жесткая хватка художника, я бы ощутила себя счастливой. Мы пришли к небольшому частному дому, встали у забора — так, чтоб не слишком бросаться в глаза. Посреди маленького огорода я увидела шест. Привязанное к верхушке, что-то краснело.

Кукла! Тут на крыльцо вышла женщина в алой кофте. Разглядев, она ахнула, хлопнула по толстым бокам руками. Внезапно кукла вспыхнула как факел и принялась с треском гореть. «Пойдем, больше ничего интересного не увидишь», — пробурчал художник и подтолкнул меня в направлении улицы. Я опять подчинилась. Потом до самой темноты бродила в одиночестве и чувствовала, будто из одной, нормальной реальности вдруг скакнула в другую.

А что было делать? Платили в мастерской хорошо. Мораль меня не волновала, ведь не я это придумала. Уже зимой нас, работниц пригласили в одну квартиру на той же улице. Мы столпились у входа в большую комнату, в которой горели свечи. Человек, похожий на священника, но без креста, окунал голую куклу в небольшое корытце. С двух сторон от него стояли художники, старый и помоложе, лет тридцати пяти. Все трое по очереди что-то произносили, но я не разобрала. В конце февраля мастерская закрылась.

Еще я вспоминаю лето, окраину города — почти деревня, жару, запах травы. Крепкая круглая бабка задешево сдавала мне комнату. На рассвете я шла через поле купаться на озеро. Иногда удавалось застать туман. Людей в это время не было.

Что-то на меня находило, я собирала камни и огромными буквами выкладывала на прибрежном песке имена и фамилии, которые придумывала сама. Очень простые, даже заурядные. Где-то существовали те, кого так зовут. Ольга Николаева, Александр Смирнов. Каждую надпись я обрамляла скобками. Днем камни разбрасывали, — наверное, дети; а на следующее утро я выкладывала другое имя.

Мне казалось, что я когда-то жила в таком месте, где только и было: вода и небо, туман и пляж. Бесконечно. Бесконечно тепло.

Я работала в летнем лагере — тоже вела кружок. Туда съехались дети и воспитатели из разных городов. Я снова попала в женское общество. Мы мило общались, пили чай и вино по ночам. Девицы-вожатые сражались за внимание физрука и влюбляли в себя подростков, а я выслушивала замужних женщин. Была одна, которая предложила меня устроить в их детском центре. Она имела в виду, что я там познакомлюсь со «скромным хорошим парнем», был такой на примете, но я приняла приглашение просто еще за один поворот, которому не стоит сопротивляться. Я переехала. Сначала все было так же, только мои сувениры здесь спросом не пользовались, а магазины соглашались платить только когда продадут, — в отличие от музея, где меня знали все. Поэтому я обрадовалась новой работе — курьера. Мне нравилось разъезжать по городу на автобусах и трамваях, нравилось долго куда-то идти, искать незнакомый дом. Два месяца я развозила документы. Потом ко мне присмотрелись и поручили, как они сказали, более ответственное дело. Я была должна приезжать к какому-нибудь человеку и сообщать ему место и время. Затем заранее требовалось отправиться в то место — всегда под открытым небом, — и определить, откуда можно незаметно наблюдать. Наконец, я следила за тем, кому было назначено. Практически, все появлялись в срок, но с ними никто не встречался. Впрочем, люди не беспокоились, даже на часы не смотрели. Некоторое время стояли, расслабившись, минут двадцать-тридцать, а потом уходили. Я никогда не спрашивала, что это значит — принимала как данность. Мало ли какая у людей жизнь. И мне было совершенно неясно, зачем ее надо коверкать, загоняя в рамки понятного.

Я не помню, как попала в каменный город у холодного моря, где большинство жителей говорили на неизвестном мне языке. Несколько человек, все — мужчины среднего возраста, устроили меня в пансионе, дали карту, объясняли, что надо делать. Октябрь, ноябрь, декабрь. Пустые улицы: днем горожане работали, по вечерам — смотрели телевизор. Никаких развлечений. Ледяной сильный ветер. Дождь.

Снег, к которому я привыкла в своей стране, здесь так и не выпал, хотя я ждала его со дня на день. Моим напарником — да — был Костя. Общение вне работы запрещено. Да и не слишком хотелось. Когда вместе с кем-то равнодушно смотришь в лицо умирающего один раз, другой, пятый, десятый, — то потом в таком же составе в кафе не пойдешь. Я, кстати, и одна не ходила. Сидела в пансионе, согревалась кофе с молоком. Мне казалось, если я выйду в этот пасмурный город одна, то на меня обязательно нападут.

Это было три года назад, последняя из моих странных работ. Той осенью старушка, у которой меня прописали, отошла в мир иной. Я получила квартиру.

Запись двадцать пятая

Вечером после позднего ужина, когда в столовой осталось человек семь, у стойки неожиданно обнаружился ящик с пивом. Его нашел Роман. Развернувшись ко всем и широко улыбаясь, он указал на ящик театральным жестом:

— Вы думаете, это — нам?

Мы — Джей, Маргарита, красавец Лаури, Женя, Вероника и я — несказанно обрадовались. Похоже, все подустали от возвышенно-серьезной атмосферы Монастыря, и пора было расслабиться. Не знаю, что там задумывали монахи — преподнести нам подарок или провести очередной тест, — но мы размышляли недолго. Сдвинули два стола, перетащили пиво поближе и решили никого больше не звать, ведь двадцать бутылок на семерых — это и так не слишком много.