Вьетнамская война в личных историях - Джеффри Уорд

двухпартийная система стала трехпартийной — республиканец, Макговерн и демократ». Барри Голдуотер осудил Макговерна за то, что он «уже сдался врагу еще до проведения выборов». Губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер назначил Никсона президентом, «который привел нас к порогу мира».

Никсон был опытным специалистом в благодарственных речах. Это должно было стать его пятым.

«Стоя в этом конференц-зале четыре года назад, — сказал он делегатам и огромной телеаудитории в прайм-тайм, — я пообещал добиваться достойного прекращения войны во Вьетнаме. Мы добились большого прогресса в этом направлении. Мы вернули домой более полумиллиона человек, и еще больше вернется домой. Мы покончили с ролью Америки в наземных боях. Призывников во Вьетнам не посылают. Мы сократили наши потери на 98 процентов. Мы прошли лишнюю милю, фактически мы прошли десятки тысяч миль, пытаясь найти урегулирование войны путем переговоров. Мы предложили прекращение огня, полный вывод всех американских войск, обмен всеми военнопленными, свободные выборы под международным наблюдением с участием коммунистов в выборах и в наблюдении. Однако есть три вещи, которых у нас нет и которые мы не предложим. Мы никогда не бросим наших военнопленных. Во-вторых, мы не будем вместе с нашими врагами навязывать коммунистическое правительство нашим союзникам — 17-миллионному населению Южного Вьетнама. И мы никогда не запятнаем честь Соединенных Штатов Америки».

Через неделю после съезда республиканцев Никсон опережал Макговерна в опросах общественного мнения с отрывом в тридцать четыре пункта.

В том же месяце, когда Никсон и Генри Киссинджер обсуждали перспективы мира и вероятное будущее Южного Вьетнама, их тон был значительно менее возвышенным.

РИЧАРД НИКСОН: Давайте будем предельно хладнокровны в этом вопросе. Если посмотреть на это с точки зрения нашей игры с Советами и китайцами, с точки зрения управления этой страной, то, на мой взгляд, мы могли бы принять почти все, что мы можем навязать Тьеу. Почти все. Я просто спускаюсь к этому. Понимаете, о чем я?... Потому что я смотрю на ход истории, Южный Вьетнам, вероятно, никогда не сможет выжить. Я просто совершенно откровенен...

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: В зоне отвода...

НИКСОН: Мы также должны понимать, Генри, что победа на выборах очень важна. Это очень важно в этом году, но сможем ли мы проводить жизнеспособную внешнюю политику, если через год или через два Северный Вьетнам поглотит Южный Вьетнам? Вот в чем главный вопрос.

КИССИНДЖЕР: Если через год или два Северный Вьетнам поглотит Южный Вьетнам, у нас может быть жизнеспособная внешняя политика, если это будет выглядеть как результат некомпетентности Южного Вьетнама. Если мы сейчас продадимся так, что, скажем, в течение трех-четырех месяцев столкнем президента Тьеу с краю пропасти... внутри страны в долгосрочной перспективе это нам не очень поможет, потому что наши противники скажут, что мы должны были сделать это три года назад.

НИКСОН: Я знаю.

КИССИНДЖЕР: Поэтому мы должны найти какую-то формулу, которая удержит ситуацию на год или два, после чего... после года, господин президент, Вьетнам превратится в захолустье. Если мы уладим это, скажем, в октябре этого года, то к январю 74-го всем будет наплевать.

ГОРДОСТЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРА

Северовьетнамский шпион Нгуен Тай до начала пыток

В октябре 1972 года оперативный сотрудник ЦРУ по имени Фрэнк Снепп получил необычное задание: он должен был выяснить, сможет ли он получить полезную информацию от таинственного заключенного из Северного Вьетнама, которому удалось выдержать двадцать два месяца пыток и допросов, не сломавшись. Годы спустя Снепп вспоминал его как «самого необычного человека, которого я встречал во Вьетнаме».

Нгуен Тай, сын известного вьетнамского писателя, присоединился к революции в восемнадцать лет в 1944 году. К тому времени, когда ему исполнился двадцать один год, он руководил тайными военными действиями в оккупированном французами Ханое, организовывая группы убийц, чтобы убивать французов и тех, кто с ними сотрудничал, отправив женщину с чемоданом, полным взрывчатки, на абордаж французского военного корабля и потопить его, что сделало ее, возможно, первой в истории женщиной-смертницей. После ухода французов он осудил собственного отца за то, что тот осмелился критиковать коммунистический режим, и был назначен главой ханойской версии советского КГБ. Под его руководством все американские шпионы и диверсанты, десантировавшиеся с парашютом в Северный Вьетнам в 1963 году, были схвачены или убиты, а те высокопоставленные члены партии, которые не соглашались с планами Ле Зуана в отношении всеобщего наступления и всеобщего восстания, подвергались методической чистке.

В 1964 году, приняв вымышленное имя и оставив жену и троих маленьких детей, он был отправлен на юг и, как тайный начальник службы безопасности Сайгона и прилегающей к нему провинции Гиа Динь, строго следовал приказам, которые ему отдавали. вербовать шпионов и «использовать любую возможность, чтобы убить вражеских лидеров и злобных головорезов». Сотни южновьетнамцев и десятки американцев были убиты его убийцами — застрелены, зарезаны, взорваны.

Южновьетнамские силы захватили его в 1970 году. Хотя он был самым высокопоставленным агентом северовьетнамской разведки, когда-либо попавшим в руки южновьетнамцев, сначала он утверждал, что он скромный капитан, только что прибывший с севера. Его похитители не поверили ему. Были вызваны следователи ЦРУ. Он перешел ко второй версии прикрытия: он был северовьетнамским агентом, намеревающимся перебраться во Францию. В это тоже не верили.

Его передали южновьетнамцам. Затем последовали недели пыток. Его избивали, подвешивая к потолку, заставляли сутками сидеть на табурете круглосуточно, отказывали в еде и воде, подвергали пыткам электрическим током и вьетнамскому варианту пытки водой. Он изо всех сил старался рассказывать своим мучителям только то, что они уже знали или что нельзя было проверить.

«У меня была гордость революционера, — вспоминал он, — поэтому я был полон решимости победить своих врагов. Я никогда не собирался проигрывать этой банде. Но затем меня предали, опознал предатель, который указал на меня и сказал: «Это мистер Дык Онг» — это было мое кодовое имя. Я смотрел на него, и позже он покончил жизнь самоубийством из чувства вины».

Пытки возобновились. Теперь южновьетнамцы пытались заставить его раскрыть личности своих агентов и местонахождение баз НФО. «Я думал, что если бы я не умер, — вспоминал он, — они могли бы получить информацию от меня, и тогда я бы предал свою организацию». Опасаясь, что в конце концов его заставят сдаться, он попытался порезать себе запястья осколками металлического зеркала, но не смог порезаться достаточно глубоко.

Когда он все еще хранил молчание, ему завязали глаза, перевели в белую комнату без окон и передали следователям ЦРУ. Они вовлекли его в