Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу - Филип Зиглер

каждого эмунктория на поверхности тела есть соответствующая ему вена, и опытный хирург мог перехватить яд на его дьявольском пути по телу и вывести его, прежде чем он успеет навредить еще сильнее. Распространенная и трагическая ошибка заключалась в том, что надрез делался с неправильной стороны тела. При этом не только хорошая кровь лилась зря, но здоровые органы повреждались отравленной кровью, приливавшей к органу, чтобы восполнить потерю.

Помимо кровопускания полезным считалось прижигать чумные бубоны. Чтобы извлечь яд из бубонов, применялись самые диковинные субстанции. Джентиле использовал пластырь, сделанный из камеде-смолы, корня белой лилии и сушеных человеческих экскрементов, тогда как мастер Альберт отдавал предпочтение старому петуху, разрезанному со спины. Ибн Хатима считал, что операция с бубоном возможна с четвертого по седьмой день болезни, когда яд течет от сердца к бубонам. Но даже малейшая ошибка по времени может привести к ускользанию из сердца жизненного начала и немедленной смерти пациента.

Для облегчения состояния прописывали различные снадобья, в частности смесь яблочного сиропа, лимона, розовой воды и перечной мяты. По крайней мере, этот напиток приятно было пить. Но даже это утешение исчезало, когда к смеси добавляли дробленные в порошок минералы. Существовала определенная вера в полезные свойства изумруда и жемчуга, а медицинская польза золота большинством авторитетов считалась чем-то само собой разумеющимся. Возьмите одну унцию золота, гласил рецепт Джентиле, добавьте 11 унций ртути, расплавьте на медленном огне, дайте ртути испариться, добавьте 47 унций сока огуречника, держите над огнем три дня без доступа воздуха и пейте, пока не излечитесь или, что было более вероятно, пока не наступит смерть. Высокая цена золота как минимум гарантировала, что не многие больные могли позволить себе отравиться таким лекарством.

Как мало доктора научились у Черной смерти, видно из трактата Жана Бургундского, или Жана Бородатого, вышедшего в 1365 году. Автор действительно имел большой опыт и, без сомнения, разработал свой метод лечения в 1348 и 1349 годах, но пережил вторую великую эпидемию 1361 года, и в то время, когда он писал, выбирал то, чему научился за всю свою жизнь. И что мы видим? Все тот же бесплодный анализ причин, тот же список бесполезных превентивных мер и еще более бесполезных методов лечения. С учетом состояния медицинского знания большой скачок вперед был невозможен, но, если был бы жив Гиппократ, он хотя бы отбросил уйму мертвого груза с доказанной бесполезностью и сделал бы некоторые разумные и ценные выводы относительно условий, способствовавших распространению эпидемии, и лучших способов их устранения. Ничего из этого не было сделано, только повторение давно дискредитировавших себя догм и кое-где добавление некоторых новых минеральных или овощных диковин, придающих автору налет современности.

Да благословит тебя Господь, доктор, не забывай

Своих горшков для мочи и ночных горшков,

Бутылок с лекарствами и сердечных капель,

И коробочек, набитых всяческими панацеями.

Похоже, люди XIV века относились к своим докторам, как люди XX-го к своим священникам. Они терпели их, как тех, кто делает все, что может, и уважали, как людей науки, но вместе с тем считали их надоедливыми и пребывали в убеждении, что они не имеют никакого отношения к насущным проблемам реальной жизни. Конечно, они были готовы верить почти всему, что говорилось им с авторитетным видом, но их веру подрывало отсутствие уверенности у самих докторов. Иногда под действием невыносимого стресса скепсис уступал место чему-то более примитивному и агрессивному, терпение лопалось, и докторов начинали проклинать, будто это они были причиной болезни, с которой так явно не могли справиться. Но моменты такого возмущения случались редко, и в целом докторам удавалось сохранять свое привилегированное положение. Издевательства Чосера и случайные нападки какого-нибудь обиженного пациента были худшим из того, что им приходилось терпеть.

Однако, каким бы малым ни было количество обращений к докторам, средний парижанин, по меньшей мере, мог успокаивать себя тем, что значительно лучше обеспечен медицинской помощью, чем другие его современники. В Париже было больше докторов – преимущественно евреев, – чем в любом другом городе Европы, и все хирурги сдавали экзамен и получали лицензию от коллегии мастеров хирургии, прошедших подготовку в Шатле. Модный курс обучения базировался на работах арабского хирурга Рази, а мазь под названием «Blanc de Razиs» продавалась в аптеках как средство, рекомендованное практически от любого недуга. Но ни большое количество мази, ни мудрость величественного медицинского факультета не смогли оказать парижанам заметную помощь, когда на них обрушилась Черная смерть.

По-видимому, первые подтвержденные случаи чумы в столице были замечены в мае или в июне 1348 года, хотя в полную силу эпидемия дала о себе знать спустя несколько месяцев. Эпидемия не стихала до зимы 1349 года. Хронист из Сен-Дени занес в список умерших около 50 000 человек – на удивление скромная оценка для города, в котором проживало свыше 200 000 жителей. Безусловно, нет оснований считать, что эта цифра преувеличена. Анализ, основанный на записях церковного смотрителя прихода Сен-Жермен л’Оссеруа, показал, что с Пасхи 1340 года по 11 июня 1348 года в пользу церкви было передано 78 наследств. В течение следующих девяти месяцев их число выросло до 490, что в 40 раз выше. «Похоже, чума отправляла людей к их душеприказчикам так же часто, как к их духовникам», – отметил Моллат. На этой несколько шаткой основе он подсчитал, что самый разгар эпидемии пришелся на сентябрь-октябрь 1349 года и что она отличалась необычайно затяжным течением. Епископ Фульк де Шанак умер в июле 1349 года, герцогиня Нормандская, Бонне де Люксембург, – в октябре, а ее свекровь, Жанна де Боргонь, – 12 декабря, когда казалось, что опасность уже миновала.

Самый известный хронист Черной смерти в Париже писал: «Смертность среди людей обоего пола и скорее молодых, чем старых, была так высока, что их едва успевали хоронить». Это не единственное свидетельство, что чума косила молодых быстрее, чем старых, и сильных раньше, чем слабых. Статистически, как это более ясно видно на примере Англии, по-видимому, нет оснований доверять этой теории. Ситуация, конечно, усложнялась из-за того, что старики имели тенденцию умирать от других причин, и эпидемия ускорила этот процесс, но даже несмотря на это, молодые и крепкие, как и следовало ожидать, с большей вероятностью могли сопротивляться болезни. Смерть молодого сильного мужчины, естественно, вызывала большее потрясение и лучше запоминалась. Возможно, поэтому некоторые хронисты были убеждены, что его шансы умереть были несправедливо высоки.

«В Отель-Дьё де Пари, – продолжает хронист, – смертность была так высока, что долгое время на кладбище