Империя - Конн Иггульден

– Они уводят умирающих, когда те слабы или страдают от боли. Один удар молотком в висок или удушение. Некоторые считают это милосердием, долгом перед богами. Мне очень жаль, Перикл. Я бы не позволила, если бы была здесь.

– Значит, Маниасу стало хуже? Он выглядел вполне довольным, когда я в последний раз был здесь.

– Он не изменился, – ответила Агариста.

Перикл посмотрел на нее и больше ничего не сказал. Они поняли друг друга. Через некоторое время он прошел через дом в центральный двор. Оттуда лестница вела наверх, в спальни. Однако Перикл остановился, заметив ожидавшую его Фетиду. Она сидела на деревянной скамье у бассейна и выглядела совершенно спокойной.

Перикл уже не был молодым человеком, которого Фетида знала прежде. А теперь она не жена ему. С тихим вздохом он пересек двор и опустился рядом с ней:

– Где мальчики?

Фетида скрестила ноги и, прежде чем ответить, быстрыми движениями пальцев оправила одежду. Она нервничает, догадался Перикл. И не без причины. Его не ждали дома, он должен был вернуться через много недель, а когда наконец появился бы, Маниас уже давно лежал бы в могиле вместе со всей ее злостью.

– Они устраиваются в городском доме. Мне не сказали, что ты вернешься домой так быстро, Перикл. Я бы осталась с ними, если бы знала. Ты дал мне месяц.

– Фетида, правильно ли ты поступила, позвав эту владычицу легкой смерти? Или просто хотела досадить мне?

Она обратила на него горящий взгляд своих темных в сумраке глаз:

– Тебя здесь не было. Я позвала ее из жалости. Иногда так нужно поступать, если старик задерживается здесь дольше положенного. Думаю, Маниас в конце концов согласился с этим.

Фетида отвела глаза, и Периклу показалось, что она вспоминает это ужасное событие. От неловкости он сглотнул, не смея выспрашивать подробности. Стоит ему услышать, что Маниас боролся за жизнь, звал хозяина по имени, и этот образ будет долго преследовать его, а старика уже не вернешь.

Если Фетида хотела причинить ему боль, то одержала блестящую победу. Но все же она мать его сыновей. Перикл встал, понимая, что у него остался только один путь.

Тому, что такое праотес[2], он научился у своего отца и у самого Маниаса, который считал это качество высшей добродетелью. Оно состояло в силе через спокойствие и контроле над эмоциями в самых сложных обстоятельствах. В момент, когда единственной альтернативой было выхватить меч и убить Фетиду, обладание им сослужило ему хорошую службу.

– Так как я вернулся рано, Фетида, то завтра же прикажу, чтобы твои вещи перевезли в город. Мальчики будут жить с тобой. Но это место останется для них домом. Скоро я найду наставников для них обоих и, пока ты не выйдешь замуж, буду нести расходы по содержанию твоего хозяйства.

Перикл вдруг улыбнулся, в ответ Фетида прищурила глаза. Не такой реакции она ждала, и это дало ему силу продолжить:

– Я помню время, когда этот дом был наполнен светом и людьми. Они болтали, смеялись и пили много вина. Здесь я впервые встретился с Эсхилом, задолго до того, как мы выиграли Дионисийские игры с его пьесой. Театр тогда еще не сгорел. Клянусь богами, мы неплохо проводили тут время! Я буду вспоминать об этом, думая о тебе.

Фетида поднялась. По тому, как она держала руки, Перикл понял: его бывшая супруга едва сдерживает ярость. Но что она могла сказать. Фетида презрительно тряхнула головой и ушла, оставив его одного в лунном свете. Проводив ее взглядом, Перикл опустил голову и заплакал, вспоминая друга детства, которого потерял.

* * *

Кимон стоял на холме Пникс, слушая, как стратег Эфиальт вовсю старается уничтожить его. Солнце светило жарко, и архонт чувствовал, как у него под хитоном по ребрам течет пот. Он никогда не любил Эфиальта. И неприязнь возвращалась к нему сторицей. Стратег не скрывал своего отношения. Со всепоглощающей страстью он обливал презрением эвпатридов, родовую афинскую знать, землевладельцев и старые семьи. Больше всех он ненавидел архонтов, хотя они теперь могли только давать советы и по закону не обладали никакой реальной властью. Окончательное решение выносило Афинское собрание, и Кимон размышлял, вспомнят ли эти люди о заслугах его семьи, пока Эфиальт ораторствовал перед ними.

Перикл утверждал, что понимает народ – и в собрании, и в городе, но если эти неблагодарные скоты отправят своего архонта в изгнание, Кимону будет трудно не испытывать к ним презрения. Он имел свое представление об Афинах. В нем было место и беднякам, и женщинам, и детям, в нем умещались и рабочие кварталы, даже уличные мальчишки и воры, которые орудовали в порту. Когда он вел в поход флот Союза, то представлял их всех, а не только семьи эвпатридов. И все же…

Кимон вздохнул и покачал головой. Эти люди злили его. Эфиальт говорил о простых людях так, словно они были какими-то особенными афинянами, которых Кимону не понять. Стратег снова и снова упоминал богатство семьи архонта и ни разу не вспомнил о его службе городу. Какое значение имело то, что предки Кимона владели землями, лошадьми и серебряными рудниками? Отцов не выбирают! Предки Кимона поставили на кон все, что имели, ради того, чтобы оставить наследие, и Кимон позволял беднейшим из бедных кормиться со своих полей и житниц. Эфиальт, похоже, считал, что им следует отвергнуть руку, кормившую, одевавшую и защищавшую их. Такой неиссякающий поток злобы всегда оставался для Кимона загадкой.

Шестеро командиров, участвовавших в походе в Спарту, вступились за него. Перикл тоже старался как мог, терпеливо снося холодное презрение Эфиальта и ярость части толпы, возмущение которой подстегнули речи стратега.

Тем не менее собрание взволновалось, и общий настрой был против Кимона, архонт это чувствовал. Они изгнали Ксантиппа и Аристида – людей, славных своей честью. Есть ли шанс у него? Это было помешательство, и единственным оправданием им служило то, что у них нет царей. Так думал Кимон. Если они и срывали на ком-нибудь злость, то делали это по собственной воле, царский род тут ни при чем. Нет, это они сами: их голоса, их назначенцы. В конце концов, помимо насилия и богов, над ними не было другой власти.

Последний оратор спустился с трибуны. Эпистат выкликнул других желающих взять слово, но толпа волновалась, из ее безопасных глубин раздались нестройные крики: «Голосовать!» Кимон едва слушал. Он повернул лицо к ветру и закрыл глаза. На Пниксе в тот день собралось