Империя - Конн Иггульден

остальных, чтобы лагерь ожил. Лохаги громко отдавали команды, и вокруг них собирались воины. Никто не роптал, еще бы, все наслушались рассказов о рыскающих по округе илотах, которые убивают женщин и детей. Мужчины охотно брались за оружие при мысли о столкновении с разбойниками.

Перикл поглядел за спину и с удовольствием отметил, что бледный свет зари вскрывает очертания гор. Пройдет еще какое-то время, прежде чем солнце покажется над вершинами, но это означало, что спал он достаточно долго. Если придется сражаться весь день, он не упадет с ног от усталости, не станет легкой добычей для любого свежего воина. Его отец всегда следил, чтобы люди под его началом поддерживали форму, высыпались и получали хорошее питание. Перикл сглотнул. Ему по-прежнему было непривычно жить в мире, где нет отца и брата, к тому же, сталкиваясь с внезапной опасностью в темноте, человек особенно остро ощущает одиночество. Именно поэтому люди окликали друг друга, задавая вопросы, и сбивались в кучи, ожидая, когда станет ясно, что им угрожает.

Новость о приближении красных плащей словно ветром разнесло по лагерю афинян. Они шептали: «Спарта», и у них подводило животы. Утро разгоралось, в его свете картина вырисовывалась все яснее. Афиняне, разинув рот, озирались по сторонам.

Их окружило огромное войско. Куда ни кинь взгляд, отовсюду на них надвигались воины-спартанцы в доспехах, сперва как тени в шлемах с султанами, затем сцена постепенно заполнилась кроваво-красным цветом. Перикл занял место справа от Кимона и клял судьбу за то, что она привела его сюда доверчивым и наивным. Спартанцы числом не превосходили афинян, и никто в их лагере не верил, что им удастся одержать победу. Это проявлялось в том, как афиняне стояли в легком наклоне наконечников копий или в покачивании щитов. Слава спартанцев шла впереди них, и, разумеется, они понимали, какое воздействие произведет само их появление.

Поднялось облако пыли. Кимон повернул голову и увидел двоих спартанцев, отделившихся от общей массы. Он узнал их, насколько мог судить Перикл. У него самого глаза невольно расширились, когда он понял, что тоже знает этих людей, по крайней мере одного: Тисамен, один из немногих спартанцев, с которыми Периклу довелось повстречаться. Нет, припомнил Перикл, Тисамен не был сыном этих гор, он родился где-то в другом месте.

Кимон низко поклонился, когда двое мужчин остановились перед ним. Перикл не шелохнулся, память об отце не позволяла ему склонять голову перед кем бы то ни было.

– Я представляю великого царя Плистарха, – сказал Тисамен.

Кимон снова поклонился, услышав названное имя, но его лицо оставалось мрачным.

– Владыка, – произнес он вместо приветствия и кивнул Тисамену. – Предсказатель.

– Это старый титул, – отозвался Тисамен. – Некоторые говорят, что он существовал, только пока был жив Павсаний.

– Мы в Афинах слышали о его кончине, – тихо проговорил Кимон. – Я с сожалением узнал об этом и том, как он умер. Он был хороший человек.

– Да, был, – холодно произнес Тисамен.

Если когда-то спартанцы испытывали симпатию или привязанность к афинянам, то сейчас она отсутствовала.

Кимон кивнул и повернулся к военному царю Спарты, сыну самого Леонида:

– Владыка, для меня это большая честь. Я должен спросить: мы по-прежнему союзники? Твоему эфору я сказал, что хотел бы услышать это от тебя, потому что не могу понять: отчего столько ваших воинов встречают нас, готовыми к бою?

Их жизни зависели от ответа Плистарха, и Перикл заметил, что тот очень хорошо понимает ситуацию. К своей чести, он не стал тянуть с ответом:

– Эти люди лишь малая часть моих сил, архонт Кимон. Да, я узнал, что ты пренебрег словами моего эфора, и я находился неподалеку. Боюсь, я пришел сюда только из вежливости, чтобы повторить сказанное им.

Перикл наблюдал, как Плистарх обвел взглядом повозки с грузами, видневшиеся за нестройными рядами афинян. В них промелькнуло сожаление? Трудно сказать.

– Мы уже начали восстановительные работы. Не успеет смениться сезон, мы отремонтируем и отстроим заново наш город краше прежнего.

– А ваши илоты, владыка? Мы слышали, они взбунтовались и принялись убивать всех подряд.

– Земля слухами полнится, – усмехнулся Плистарх. – Нашим илотам в этом году действительно потребовалась отбраковка, как садовнику приходится вырубать старые сучья, чтобы росли новые ветви. Так устроен мир. Не стану отрицать, дело было трудное, но худшее позади. Вы оказали нам честь, откликнувшись на наш зов, но теперь нам уже не нужна ваша помощь.

В тоне царя было нечто такое, отчего Перикл внутренне ощетинился, если, конечно, причиной его состояния не стали тысячи спартанских воинов, так и стоявших лицом к лицу с афинянами. Они замерли в неподвижности – так кошка припадает к земле, поджав под себя лапы, и застывает, пока беспечная, ничего не подозревающая птичка заливается трелями. Над этим местом витал дух злобы, и Кимон ясно это чувствовал.

– Утром я отправлюсь домой, владыка. Если ты уверен, что мы ничем не можем помочь. Я привел с собой кузнецов и строителей, привез еду, соль, вино. Мы можем оставить рабочих, они сами доберутся до дома, или хотя бы продукты, чтобы поддержать твоих людей.

– Доброта афинян хорошо известна. Может, вы оставите нам еще и счет, а? – Плистарх улыбнулся, правда с горечью.

– Уверяю тебя…

– Иди своей дорогой, Кимон. В моем городе есть люди, которым неприятно видеть армию афинян там, где прежде не стоял ни один из них. Я поблагодарил тебя за то, что ты прошел столь длинный путь и так быстро, но ты должен уйти. Сейчас.

Кимон поклонился, едва согнув спину. Он чувствовал себя униженным, и это ясно читалось в сердитом блеске его глаз.

– Хорошо, владыка. Надеюсь, тебе больше никогда не придется просить нас о помощи.

Это были вполне подходящие в сложившейся обстановке слова, но и угроза в зависимости от того, как их понимать. Перикл, не выказывая явно своего удовлетворения, кивнул Тисамену, стоявшему с лицом хмурым, как зимняя буря. Не было здесь для афинян ни тепла, ни дружбы. Загадка. Перикл принялся тщательно обдумывать ситуацию, как его учили. Анаксагор и Зенон никогда не оставляли проблему, пока не поймут ее суть. И его отец тоже.

Получив недвусмысленное распоряжение, Кимон не имел другого выбора, кроме как уйти. Он резко отдавал команды своим людям, и если у них на лице и появлялось какое-нибудь выражение, это было в основном неприкрытое облегчение: они понимали, что их не убьют на месте. Маркитанты со своим скарбом посторонились, и мимо них, выстраиваясь в колонну, зашагали первые гоплиты с закинутыми на спину щитами и воздетыми вверх копьями. Кимон остался позади, его