Я – Товарищ Сталин 7 - Андрей Цуцаев

Фриц натянул капюшон, скрывая лицо, и ускорил шаг. Вокзал был в полукилометре, но путь казался бесконечным. Он обходил людные перекрёстки, нырял в переулки, где мусорные баки источали запах гниющих отходов. Один раз он услышал звук мотора и прижался к стене. Чёрный автомобиль проехал мимо, не замедляясь, но Фриц выждал несколько минут, прежде чем двинуться дальше.

Он добрался до вокзала. Здание, покрытое копотью, выглядело мрачно, его окна тускло блестели в утреннем свете. Люди сновали по перрону: рабочие в потрёпанных куртках, женщины с корзинами, солдаты в серых шинелях. Фриц старался не смотреть им в глаза, опустив голову. Он подошёл к кассе, где пожилая женщина с усталым лицом считала мелочь.

— Один билет до Кёльна, — сказал он тихо, протягивая несколько марок.

Кассирша посмотрела на него поверх очков, но ничего не спросила. Она выдала билет, и Фриц быстро отошёл, чувствуя, как её взгляд провожает его. Он нашёл тёмный угол перрона и сел, сжимая билет в руке. Поезд должен был прийти через полчаса. Он проверил карман — паспорт и деньги были на месте. Это было всё, что у него осталось.

Вокзал гудел, как улей. Громкоговоритель объявлял о прибытии поездов, голос был хриплым, искажённым. Фриц наблюдал за толпой, пытаясь заметить подозрительные фигуры. Два человека стояли у входа, их глаза скользили по лицам прохожих. Гестапо? Или просто случайные люди? Он не мог рисковать. Он отвернулся.

Поезд подошёл с тяжёлым скрежетом, пар клубился над платформой. Фриц поднялся, стараясь слиться с толпой. Он забрался в вагон, выбрал место у окна в дальнем конце и сел, прижавшись к холодному стеклу. Вагон был полупустым: несколько рабочих, старуха с вязальными спицами, молодой парень с чемоданом. Никто не смотрел на него, но Фриц чувствовал себя под прицелом.

Поезд тронулся, вагоны лязгнули, и Дортмунд начал растворяться за окном. Серые дома, фабричные трубы, пустыри — всё это исчезало, сменяясь полями и редкими деревьями. Фриц смотрел на пейзаж. Кёльн был впереди, город, где он мог стать другим человеком. Он представлял себе узкие улицы, шумные рынки. Но что потом? Найти работу, снять комнату, жить под чужим именем? Это было возможно, но казалось нереальным. Его жизнь в Эссене — завод, дом, родственники — всё это осталось в прошлом.

Он достал паспорт и снова открыл его. «Карл Мюллер», 30 лет, уроженец Дортмунда. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать страх. Кёльн был шансом, но не спасением. Гестапо могло найти его везде, если бы захотело. А записка… Кто-то знал о взрыве. Кто-то хотел, чтобы он выжил. Но теперь это не имело значения. Он был один, и всё, что у него было, — это билет в Кёльн и чужое имя.

Поезд замедлился, проезжая через небольшой городок. За окном мелькнули красные крыши, церковный шпиль, толпа детей, бегущих вдоль путей. Фриц смотрел на них, чувствуя укол зависти. Их жизнь была простой, понятной. Кёльн приближался. Поезд вновь поехал быстрее, колёса стучали по рельсам, и Фриц чувствовал, как усталость наваливается на него, словно тяжёлое одеяло. Он не знал, что ждёт его в новом городе. Работа? Угол в дешёвой комнате? Или новая погоня? Он прижался к стеклу, чувствуя его холод на щеке. Дортмунд остался позади, Эссен — ещё дальше. Но тень прошлого всё ещё висела над ним, и он знал, что от неё не убежать. Кёльн был не концом пути, а лишь передышкой, и Фриц, сжимая билет в руке, готовился встретить новую неизвестность.

Глава 7

Зал муниципального здания Аликанте был переполнен. Высокие окна с тяжёлыми бархатными шторами, выцветшими от времени, пропускали лучи заходящего солнца, которые отражались на лицах собравшихся, создавая игру света и тени. Стены украшали плакаты Фаланги, их грубые буквы провозглашали: «¡España! ¡Unidad! ¡Grandeza!» — словно заклинания, призванные пробудить дух нации. В зале теснились мужчины в синих рубашках с вышитыми ярмами и стрелами, женщины в строгих платьях с горящими глазами и несколько подростков, чьи лица светились восторгом от близости к человеку, которого они считали героем. Потолок, украшенный облупившейся лепниной в мавританском стиле, отражал эхо голосов.

Хосе Антонио Примо де Ривера стоял у трибуны, возвышаясь над толпой. Высокий, тридцати трёх лет, с тёмными волнистыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и глубокими карими глазами, он излучал харизму, которая завораживала всех. Его чёрный костюм, сшитый на заказ, безупречно сидел на стройной фигуре, а синяя рубашка Фаланги, расстёгнутая у ворота, придавала ему вид одновременно элегантный и слегка небрежный.

— Братья и сёстры! — его голос раздавался в зале. — Республика гибнет, разъедаемая анархией и марксистским ядом! Они жгут наши церкви, грабят нашу землю, разрывают нашу страну на части. Мы, фалангисты, — душа Испании, её главная надежда на возрождение! Мы не склонимся перед предателями, которые продают нашу родину за иностранное золото! ¡Arriba España!

Толпа взорвалась криками «¡Viva el Jefe!» и «¡Arriba!».

Его сжатый кулак, поднятый в воздух, был символом несгибаемой воли, которую он внушал каждому в этом зале, от закалённых солдат до юных идеалистов.

Когда речь закончилась, зал наполнился шумом: голоса сливались в гул, кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал лозунги, а кто-то уже обсуждал планы на будущее. Хосе Антонио спустился с трибуны, окружённый соратниками.

— Великолепно, Jefe! — говорил один, крепкий мужчина со шрамом на щеке. — Мы готовы идти за вами до конца, до Мадрида, если надо!

Хосе Антонио улыбался, его губы складывались в привычную, но искреннюю улыбку, хотя в глубине глаз затаилась усталость. Бесконечные поездки по Испании — от пыльных дорог Андалусии до суровых гор Наварры — изматывали его. Тайные встречи с генералами, споры с карлистами, слухи о готовящемся восстании и усиливающиеся репрессии республиканцев ложились на его плечи тяжёлым грузом. Он знал, что время уходит, а националисты всё ещё не могли объединиться под одним знаменем. Франко, Мола — каждый играл свою игру, и Хосе Антонио чувствовал, что Фаланга, его детище, должна сплотить их всех. Эти мысли крутились у него в голове.

И вдруг он заметил её. Она стояла у стены, чуть в стороне от шумной толпы, в платье цвета слоновой кости, которое подчёркивало её стройную фигуру. Длинные тёмные волосы, собранные в низкий узел, открывали тонкую шею. Её большие карие глаза с длинными ресницами смотрели на него с восхищением, но без той слепой фанатичности, которую он привык видеть в толпе. Кожа, слегка загорелая от средиземноморского солнца, казалась бархатистой, а губы, тронутые лёгкой алой помадой,