Я – Товарищ Сталин 7 - Андрей Цуцаев

Вильгельм хмыкнул, его взгляд стал жёстче.

— Работа найдётся, — сказал он. — Но сначала скажи, за что тебя ищут. И не ври — я всё равно узнаю.

Фриц рассказал всё: о записке, о взрыве, о гестапо. Вильгельм слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. Когда Фриц закончил, он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Останешься здесь на ночь. Утром решим, что делать.

Фриц кивнул, чувствуя, как усталость наваливается на него. Он был в Дортмунде, но безопасность всё ещё казалась недосягаемой. Записка, гестапо, свёрток — всё это было звеньями цепи, которую он не мог разорвать. Но он был жив, и это давало надежду. Он лёг на узкий диван, на который указал Вильгельм, и закрыл глаза, пытаясь забыть о шуме погони и лае собак. Завтра будет новый день, и, возможно, он принесёт ответы.

Утро в Дортмунде пришло с серым холодным рассветом, словно город нехотя просыпался под тяжёлым небом. Сквозь щели в ветхих занавесках, покрытых пятнами сырости, пробивались слабые лучи, ложась на пыльный деревянный пол тесной комнаты Вильгельма. Фриц лежал на узком диване, укрытый колючим одеялом, пахнущим старой шерстью и табаком. Он почти не спал ночью, веки были тяжёлыми, но разум оставался настороже. Мысли о записке, свёртке и бегстве из Эссена кружились в голове, не давая покоя. Он чувствовал себя загнанным зверем, которому дали короткую передышку перед новой охотой.

Фриц приподнялся, стараясь не скрипеть ржавыми пружинами дивана, и подошёл к окну. Занавеска слегка колыхнулась под его пальцами, открывая вид на пустынную улицу. Где-то вдалеке прогремел грузовик, и Фриц замер, но улица осталась пустой. Тишина Дортмунда была обманчивой, как затишье перед бурей.

Он вернулся к дивану и сел, обхватив голову руками. Одежда, пропитанная угольной пылью из товарного вагона, всё ещё пахла Эссеном — городом, который стал для него ловушкой. Паспорт, деньги, новая жизнь — всё это казалось недосягаемым ещё вчера, но теперь, в этой тесной комнате, он чувствовал себя ещё более уязвимым. Курт, Вильгельм, свёрток — каждый шаг затягивал его в паутину, из которой он не знал, как выбраться. Кто-то спас его от взрыва, но кто? И зачем? Эти вопросы не давали покоя, но Фриц заставил себя отогнать их. Сейчас нужно было думать о выживании.

Дверь скрипнула, и вошёл Вильгельм. Его лицо, покрытое морщинами, выглядело ещё более одутловатым в утреннем свете. В руке он держал жестяную кружку, от которой шёл слабый аромат ячменя, смешанный с чем-то кисловатым. Он молча поставил кружку на стол перед Фрицем, и деревянная поверхность скрипнула под её весом.

— Пей, — буркнул он. — Это не кофе, но лучше, чем ничего.

Фриц взял кружку, её холодный металл обжёг пальцы. Напиток оказался горьким, с привкусом жжёного зерна, но тепло разлилось по телу, принося краткое облегчение. Он сделал ещё глоток, глядя на Вильгельма, который сел напротив, опершись локтями на стол. Его глубоко посаженные глаза изучали Фрица с холодной настороженностью, словно он пытался понять, можно ли ему доверять.

— Ты выглядишь так, будто всю ночь ждал, что гестапо постучится в дверь, — сказал Вильгельм, его губы искривились в полуулыбке. — Расслабься. Здесь ты пока в безопасности. Но только пока.

Фриц не ответил. Он знал, что Вильгельм прав, но расслабиться было невозможно. Каждый шорох за окном, каждый скрип половицы казался предвестником конца. Он поставил кружку на стол и вытер руки о брюки, оставляя на них тёмные следы угольной пыли.

Вильгельм встал, подошёл к старому шкафу и достал небольшой свёрток, завёрнутый в мятую газету, а затем бросил на стол пачку купюр.

— Это твои документы, — сказал он, указывая на свёрток. — Паспорт, справки. Под другой фамилией. А здесь триста марок. Хватит на билет и пару дней, если будешь экономить. Но в Дортмунде оставаться нельзя — слишком близко к Эссену. Гестапо будет искать тебя здесь. Езжай в Кёльн.

Фриц развернул газету, стараясь не порвать её. Внутри лежал потрёпанный паспорт с фотографией другого парня, но похожего на него, пара справок с печатями, выглядевшими почти настоящими, и несколько мелких бумаг, сложенных пополам. Имя в паспорте гласило: «Карл Мюллер». Он перелистал страницы, чувствуя, как бумага липнет к пальцам. Это было его новое «я» — чужое, незнакомое, но единственное, что могло спасти. Он пересчитал деньги — ровно триста марок. Это было больше, чем ничего, но всё равно мало для того, чтобы начать всё с нуля. Он посмотрел на Вильгельма, чьё лицо оставалось непроницаемым.

— Почему Кёльн? — спросил Фриц.

Вильгельм откинулся на стуле, его пальцы постукивали по столу, выдавая лёгкое нетерпение.

— Потому что это большой город, — ответил он. — Там легче затеряться. Гестапо в Кёльне занято своими делами, и на одного беглеца им плевать, если ты не будешь лезть на рожон. Дортмунд слишком близко к Эссену — день-два, и они доберутся сюда. Уезжай сегодня. Это твой единственный шанс.

Фриц сжал паспорт и деньги в руке. Кёльн казался далёким миражом, городом, о котором он знал только из рассказов отца — шумные улицы, собор, чьи шпили пронзали небо, толпы людей, среди которых можно раствориться. Но мысль о новом побеге пугала. Он был один, без связей, без плана, с чужим именем и горсткой марок. И всё же это было лучше, чем ждать, пока гестапо постучит в дверь.

— Что мне делать в Кёльне? — спросил он, глядя на мятые купюры.

Вильгельм пожал плечами.

— Живи, — сказал он. — Найди работу, снимай угол, держись подальше от патрулей. Ты получил документы и деньги — это всё, что я могу для тебя сделать. Дальше сам. И запомни: если гестапо тебя найдёт, я тебя не знаю, а ты меня.

Фриц кивнул. Он понимал, что Вильгельм и так рискует, помогая ему. Он аккуратно сложил паспорт и деньги в карман куртки.

Вильгельм встал.

— Иди сейчас, — сказал он, указывая на дверь. — Поезд в Кёльн через два часа. Не опоздай. И держись подальше от главных улиц.

Фриц поднялся, его ноги казались ватными от усталости. Он посмотрел на Вильгельма, надеясь увидеть хоть намёк на сочувствие, но лицо мужчины было каменным. Он молча кивнул и направился к двери. Ручка, холодная и покрытая ржавчиной, скрипнула, когда он её повернул. Утро встретило его резким порывом ветра, пахнущего углём. Дортмунд был серым, а небо низко нависало,