Мрачные души - Артур Шницлер

Немного теперь найдется людей, которые сумеют написать такие стихи… А мне старик Ладенбауэр заплатил за них только пять гульденов. Вот каковы мои гонорары, господин Брейтенедер! И при этом еще я ведь и разучивал с ней!..

Иедек опять поднял вверх указательный палец и напел тихонько припев:

За что мне такая печаль суждена,

Не видеть вовек, как сияет весна?

– Так вот я спрашиваю, при чем же тут я? – воскликнул Ребай. – При чем я тут?.. Сейчас, после того как она пропела, я был у нее… Правда ведь, Иедек? Она сидела, так спокойно улыбаясь, и пила из стаканчика вино… Я погладил ее по голове и сказал: «Вот видишь, Мария, как это понравилось публике? Теперь к нам, наверное, будут и из города приходить… Песня будет иметь огромный успех… Увидишь… И поешь ты прекрасно…» Ну, и еще там кое-что в этом роде… Потом зашел к ней хозяин и тоже ее поздравил. И цветы ей поднесли… Но не от вас, господин Брейтенедер, они были… не от вас… И все шло как нельзя лучше… К чему же винить мою песню? Все это сущий вздор… Неумно и неосновательно…

Брейтенедер вдруг остановился и схватил Ребая за плечи:

– К чему вы ей сказали, что я здесь?.. К чему? Разве я не просил вас молчать?..

– Оставьте меня, пустите… Ничего я ей не говорил… Она, наверное, узнала от стариков.

– Нет, – сказал Иедек радостным тоном и отвесил поклон. – Это я сообщил ей, господин Брейтенедер. Я сообщил… Потому что узнал, что вы пришли. Ведь во время болезни она так часто о вас справлялась… Господин Брейтенедер здесь, я сказал. Он стоял вон там у фонаря, и ему очень понравилось!..

– Вот как!.. – сказал Брейтенедер.

 Что-то сдавило ему горло, и, отвернувшись от пристального взгляда Иедека, он в изнеможении опустился на скамейку, мимо которой они шли. Карл закрыл глаза. Ему вдруг представилось, что он сидит в садике, а над его ухом раздается голос старухи Ладенбауэр: «Мария вам кланяется и спрашивает, не придете ли вы после представления к нам?» Потом он вспомнил, как у него сразу, вслед за этим на душе стало легко и спокойно… Точно Мария ему сразу все простила… Он быстро допил свое вино и потребовал еще лучшего. И выпил так много, что ему сделалось вдруг весело-весело и жизнь показалась такой легкой и хорошей… Он с удовольствием прослушал все номера, вместе со всеми усердно аплодировал исполнителям и, когда представление кончилось, в самом радужном настроении прошел через залу в отдельную комнату ресторана, где обыкновенно за круглым столом ужинала вся кампания ладенбауэровской труппы. Карл застал уже многих на месте: Вигеля-Вагеля, Иедека с женой и какого-то господина в очках, которого никогда прежде не видел. Все поздоровались с Карлом, не изобразив на лицах ни малейшего удивления, будто видели его накануне. Вдруг он услышал за спиной знакомый голос, голос Марии: «Я сама теперь, мама, дойду, ведь я знаю дорогу…» Он боялся обернуться, но Мария села с ним рядом и заговорила: «Здравствуйте, господин Брейтенедер! Как поживаете?» И в эту минуту Карл вспомнил, что она всем мужчинам, бывшим прежде ее любовниками, говорила потом «вы» и «господин такой-то»… Потом Мария стала ужинать. Ей давали все мелко нарезанное, и все были веселы и довольны, будто и не случилось ничего. «Сегодня хорошо сошло, – сказал старик Ладенбауэр. – Теперь опять наступят хорошие времена!» Жена Иедека сообщила, что, по мнению всех, голос Марии звучит гораздо чище и лучше, а Вигель-Вагель поднял стакан и провозгласил тост: «За здоровье исцелившейся!» Мария приподнялась с места, и все чокнулись с ней. Карл тоже коснулся ее стакана своим, и ему в эту минуту показалось, что Мария хочет проникнуть своими мутными, безжизненными глазами в его душу, чтоб узнать, что происходит в ней. Был здесь также и брат Марии, модно и элегантно одетый, и предложил Карлу сигару. Но веселее всех была Илька; ее поклонник, молодой упитанный человек с озабоченным и испуганным лицом, сидел напротив нее и оживленно разговаривал со стариком Ладенбауэром. Жена Иедека сидела в своем желтом плаще и рассеянно глядела в угол. Раза два или три подходили к Марии с поздравлениями сидевшие за соседним столом; она отвечала своей обычной кроткой улыбкой, будто все шло по-прежнему и не изменилось ничуть. Потом вдруг спросила Карла: «Почему вы так молчаливы?» И Карл только сейчас заметил, что ни разу не открыл еще рта. Он сделался весел и оживлен, присоединился к общей беседе и только Марии ни слова не сказал. Ребай продолжал говорить о том счастливом времени, когда он сочинял для Матраса куплеты. Потом стал передавать содержание фарса, написанного им тридцать пять лет назад, причем сам представлял все роли. Общий восторг вызвала его передача роли богемского музыканта. Ровно в час встали из-за стола. Фрау Ладенбауэр взяла дочь под руку. Все громко смеялись, шутили, и, по-видимому, никто уж не находил странным, что для Марии все окутано мраком: с этим свыклись. Карл шел с нею рядом. Ладенбауэр с интересом расспрашивала Карла о его домашних делах и путешествии. И Карл стал быстро рассказывать обо всем, что он видел: о театрах, об увеселительных садах, какие пришлось посетить, и дивился в душе уверенности, с которою шла Мария под руку с матерью, спокойно и весело слушая его рассказы. Потом все уселись в зале кафе, в старом и дымном помещении, где в этот час ночи почти никого уже не было. Кампанию угощал полновесный друг венгерки Ильки. И среди общего шума и гама Мария близко прижалась к Карлу, будто в прежние времена. Он даже чувствовал теплоту ее тела. И вдруг она безмолвно коснулась его руки и стала ее гладить. Ему так хотелось сказать ей что-нибудь теплое, утешительное, но он не мог… Он окинул ее косым и беглым взглядом, и опять ему стало казаться, будто на него кто-то смотрит из ее далеких и странных глаз. То был не человеческий взгляд, а что-то чуждое и таинственное… Карлу стало жутко, будто около него сидел призрак. Рука его дрогнула и инстинктивно отдернулась. Мария тихо сказала: «Ты меня боишься? Ведь я та же, что и была…» Он опять ничего не мог ей ответить и быстро вмешался в общий разговор. Вскоре кто-то из компании спросил: «Где Мария?..» Это был голос фрау Ладенбауэр. И только сейчас все заметили, что Мария исчезла. «Где же Мария?» – испуганно спрашивали все. Многие встали. Старик