Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

«Ублюдок – так у нас называют незаконнорожденного ребенка. Наша Лизерль, мой дорогой Альберт, была обычным ублюдком. Как те новорожденные, которых матери ночью оставляют перед церковью. И это в богатом и почтенном доме Милоша Марича». Родители сделали все возможное, чтобы скрыть ее беременность. Они отправили Милеву и ребенка в имение, в Кач, куда никто из соседей и друзей не имел доступа. О ее состоянии знали только Юлка и слуги в имении, а Милош знал, как не дать расползтись слухам.

Решение оставить Лизерль после родов с родителями, которые отдадут ее на удочерение в хорошую и надежную семью, уже было принято. Она договорилась об этом с Альбертом, и даже если бы хотела что-то изменить, было слишком поздно. Отец уже нашел в соседнем селе семью, которая возьмет ребенка. Могла ли она воспротивиться решению отдать малышку на удочерение?

Милева уверена, что именно после этого решения между ней и Альбертом возник первый разлад. Она все-таки надеялась, что они справятся, когда Альберт найдет службу. И что отец не сразу предпримет все необходимые шаги для удочерения.

Лежа на своей старой девичьей кровати, она размышляет о возвращении в Цюрих без дочки. Как ее оставить? Мысль о том, что, уехав, она больше не увидит девочку, невыносима. Лучше всего повернуться на бок и уснуть. Она предпочла бы даже не шевелиться, не говоря уже об отъезде. И в то же время хочется убежать от всего. Поворачивается лицом к стене. В полусне ей кажется, что она в лодке. На берегу ее родители, Альберт, Зорка, друзья. Они ее не видят, их голоса ей не слышны. Она машет им и машет, а потом сникает. Понимает, что осталась с девочкой одна. Лодка уплывает в туман.

Она избегала говорить об этом с отцом. Что бы она ему сказала? «Отец, у меня не было сил, я не смогла забыть Лизерль. Я разрывалась между ней и Альбертом, между Нови-Садом и Цюрихом. Они оба нуждались во мне. Это было слишком для вашей любимицы».

Голос ребенка выводит ее из оцепенения. Она наблюдает за движениями девочки. Глаза Милевы полны слез. В свои восемь месяцев Лизерль уже узнает ее, улыбается ей и машет ручками, когда та приближается к ней. Девочка еще совсем маленькая, но уже знает, что Милева возьмет ее на руки, будет гулять с ней и петь, убаюкивая. Она не плакса и часами может лежать в колыбельке, даже когда не спит. Родители Милевы не разрешили ей оставить колыбельку в своей комнате. Отец настаивал на том, чтобы приемная семья забрала Лизерль сразу после родов, но Милеве удалось уговорить его оставить ребенка дома до ее возвращения в Цюрих. «Так тебе будет еще труднее расстаться с ней», – сказал отец. Она и сама это знала. Лизерль спит в комнате со служанкой, которая кормит ее грудью. Чтобы не привыкала к матери.

«Но я хочу вернуться за ней, я скоро вернусь, как только Альберт найдет какую-нибудь работу. Пожалуйста, не отдавай ее сразу из дома, подожди, пока я дам тебе знать, как продвигается поиск работы».

Отец с бескрайней печалью качает головой. Милева не уверена, из-за нее или из-за Лизерль. Он сомневается, что план Милевы осуществится?

Она надеялась, что Альберт найдет работу, пока она гостит у родителей. Тогда они бы сразу поженились, а потом зарегистрировались как родители ребенка. Принять это суровое решение – оставить дочь – помогала лишь надежда на то, что вскоре, как только они устроятся, она вернется за Лизерль. Надеялась, что решение родителей не окончательное и что Милош прислушается к ее просьбе. Отец и тем более мать знают, что она в отчаянии.

«Еще не все потеряно, моя малышка, мамочка скоро вернется за тобой», – ласково баюкает она Лизерль. Слово «мама» звучит для нее странно. Она до сих пор не привыкла к материнству.

Милева знает, что их с Альбертом внебрачный ребенок оказался для ее отца ударом, к которому он не был готов. Однако он не запретил ей вернуться в Швейцарию и не лишил ее материальной помощи, а дал второй шанс завершить высшее образование. В каком-то смысле она им гордилась; ее отец был прогрессивнее многих, в том числе родителей Альберта. Отец поддерживал Милеву с тех пор, как она встала на ноги, с момента, когда он понял, что его Мица – не такая девочка, как все, что ее ждет что-то другое, не муж и дети, как остальных. Такие девушки, как она, в их краях обычно оставались с родителями, заботились о них, присматривали за детьми братьев и сестер, занимались хозяйством и имением. Но увидев, как хорошо она учится, как стремится к знаниям, приносит отличные оценки, много читает и играет на фортепиано, он решил, что его дочь заслуживает получить высшее образование. Таких женщин было немного, но у Милевы были лучшие оценки по всем предметам, не только по математике, что облегчило ему принятие решения.

«С тех пор как я научилась ходить, отец знал, какая жизнь меня ждет здесь. Вот почему он отправил меня учиться в Цюрих, подальше от среды, где подобные женщины не представляют ценности. Хромоножке вроде меня не светило замужество, ее уделом было одиночество и привязанность к родителям. Единственный способ мне помочь – дать образование».

Она все еще неподвижно лежит на кровати. Когда она пошла в начальную школу в Руме, то впервые услышала слово «хромоножка». Ей было семь лет. Дети кричали ей вслед: «Мица-хромоножка!», а она убегала от них так быстро, как только могла, если ее быстрое прихрамывание вообще можно было назвать бегом. Она споткнулась и упала на пыльную дорогу. Первый удар ногой получила в спину. Потом на нее обрушился град пинков, дети выдирали ей волосы, рвали одежду и разбили в кровь губу. У большинства школьников не было обуви, поэтому удары не причиняли особой боли. Боль причиняли слова, ненависть, которой она не понимала. При них она не кричала и не плакала. Разрыдалась только дома, когда сняла платье с отпечатками грязных ног. Она знала только, что отличается от других детей своими высокими оценками. Сначала она думала, что дети бьют ее, потому что она учится лучше них. И только это страшное слово «хромоножка» открыло ей истинную причину. До оценок им не было дела. В их глазах Милева была хуже, потому что она была другой, она была инвалидом. Когда она рассказала отцу о случившемся, тот побледнел