Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

документ, принесенный Альбертом, согласившись с суммой, которую он будет давать на содержание. Взамен Милева потребовала, чтобы дети, приезжая к нему в гости, не виделись с его родственниками. Она имела в виду Паулину и, конечно, Эльзу. Ежемесячная сумма в 5 600 марок была слишком мала для них троих, но составляла половину его жалованья. Милева согласилась. Подписывая соглашение о содержании, она подумала: «И что теперь с твоими "Условиями", Альберт?»

Ни он, ни она не произнесли слово «развод».

Милева все еще разрывалась между презрением и преданностью. Надеялась, что в последний вечер в Берлине он еще раз навестит мальчиков, попрощается с ними. Она сидела с сыновьями, они играли в карты, не спали до поздней ночи, с нетерпением ожидая возвращения в Цюрих. В какой-то момент Бессо вернулся от Альберта. Он молчал, и Милеве показалось, что он боялся ее расспросов о муже. Если бы ему было что ей сказать, он бы обязательно сказал. Но Милеве было не столько любопытно, сколько грустно. «Часть моей жизни заканчивается в Берлине», – думала она, складывая в чемодан детские игрушки и одежду. И даже если бы они остались вместе, ничто не могло бы быть как прежде.

Альберт в ее глазах наконец стал обычным мужчиной. Слабым, заслуживающим презрения, как и многие другие. Вот почему ей было жаль. На мгновение она замерла в нерешительности с плюшевым мишкой Тэтэ в руках. Затем, упаковав и его, закрыла чемодан.

На вокзале, пока носильщики заносят вещи, Альберт протягивает Милеве фотоаппарат. «Пожалуйста, сфотографируй мальчиков и пришли мне фотографии», – говорит он. Милева кивает: «Конечно, пришлю».

Он благодарит Бессо за то, что тот протянул руку помощи в этой, как он говорит, внезапно возникшей ситуации. «Ну, не так уж внезапно, и тебе это известно», – думает Милева, но молчит. Отныне никаких жалоб. Теперь их письма и разговоры будут носить официальный характер и касаться исключительно двух тем: детей и денег. Милева уже подсчитала, что установленная сумма недостаточна для их нужд и ей придется давать частные уроки математики и игры на фортепиано. Габер тоже провожает их на вокзале, стараясь быть полезным, но только с грустью наблюдает, как мальчики садятся в поезд. Альберт им долго машет. Последняя картина, которая ей запомнилась из Берлина: Альберт в белом костюме стоит на перроне и машет шляпой, все больше отдаляясь. Наконец он сливается с серым берлинским небом на заднем плане.

Среда, 29 июля. Вчера Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Вчерашние газеты жирным черным шрифтом на первой полосе опубликовали новость из Wiener Zeitung: «Сербии объявлена война!» «Какое печальное совпадение», – думает Милева. Внезапно она оказалась в эпицентре двух войн. Своей личной, с Альбертом, и другой, губительной и кровавой. Обе пугающие. Она сжалась на сиденье. Что их ждет? Найдет ли она в себе силы пережить перемены в жизни и ужасы, которые несет с собой объявление войны?

Как только поезд до Цюриха наконец трогается, мальчики засыпают. Тэтэ спит, положив голову ей на колени. Ганс Альберт сидит напротив, он положил книгу на свободное сиденье рядом с собой. Выглядит уставшим и бледным. Он понимает больше, чем следовало бы в его возрасте. Было трогательно наблюдать, как он помогал Бессо, подавая ему саквояжи. «Теперь он мой защитник», – думает Милева, глядя на узкие мальчишеские плечи, тонкие руки и острые колени, выглядывающие из-под коротких штанишек. Микеле Бессо читает газету, но глаза у него тоже закрываются. Она понимает, что и ей лучше притвориться спящей.

Милева знает, что у нее нет права отчаиваться. Она не одна, она отнюдь не одна. У нее двое сыновей. Как-нибудь выдержит. Победит свою болезнь. Она знает, что должна, ради детей.

В поезде

1914

Милева открывает глаза. Должно быть, она задремала. В купе по-прежнему тихо. Дети устали, Бессо тоже. У нее болят суставы и бедро, она едва сумела сесть в поезд. Сейчас она, по крайней мере, спокойна – печальна, но спокойна. В отличие от Берлина, в Цюрихе она будет хотя бы в знакомом городе, в окружении друзей.

Она вынуждена признаться себе, что ее положение весьма неблагоприятное, хотя она сама решилась на это. Милева возвращается в Цюрих с двумя детьми, но не в квартиру, а в пансион поблизости от железнодорожного вокзала. Без работы и без денег, полностью зависимая от мужа, который только что ее проводил и, вероятно, едва смог дождаться, пока поезд скроется за горизонтом.

То, что произошло в Берлине, было не началом, а кульминацией ее проблем. Когда родилась Лизерль, их с Альбертом жизни словно двинулись в противоположных направлениях. Причиной стало решение сохранить первого ребенка, девочку. Это было их совместным решением, только Альберт был слишком юн и, по сути, не представлял себе, какие последствия оно влечет за собой. Они сидели в ее комнатке в мансарде пансиона. Он только что пришел, немного запыхавшись от подъема на четвертый этаж. «Уже поздно, Мица, давай закончим задание, завтра утром уже в восемь мне надо быть в лаборатории», – сказал он, доставая из сумки тетради и раскладывая их на столе. Она стояла и ждала, когда он закончит говорить. Наконец, он заметил на столе вазу с букетом свежих роз. Она купила их на ближайшем рынке, потому что они напомнили ей сад в Каче. «Мы что-то празднуем?» «Не знаю, Альберт, будет видно», – сказала она, многозначительно улыбаясь. Он был явно смущен таким загадочным поведением и уже собирался отпустить в ее адрес одну из своих шуточек. Она прижала палец к его губам, а затем взяла его руку и положила себе на живот. Она помнит изумление на его лице. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, а потом он нежно прижал к себе Милеву, словно боясь, что даже легкое прикосновение ей повредит.

«Я помню, как спокойно чувствовала себя в его объятиях. Словно со мной никогда больше не может произойти ничего плохого. Его присутствие оберегало меня от страхов и одиночества. Альберт был моим волшебным щитом от мира. В тот момент я поверила, что мы неразлучны, что нам достаточно друг друга и что так останется навсегда».

В купе темно, слышен только стук колес. Лунный свет время от времени освещает лица спящих, бледные, словно из иного мира. Милева задумчиво гладит бархатное сиденье, как будто хочет убедиться, что она действительно в поезде, с мальчиками.

Она чувствует, что все еще не совсем здесь, что парит где-то между сыновьями и Альбертом. Будет ли она и в будущем чувствовать себя такой разделенной?

Не стоит