Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

Deum» (последняя из его «Четырёх духовных пьес») и «Шесть пьес для большого оркестра» Антона Веберна. Дирижировал Аббадо молодёжным оркестром Европейского союза, которым будет руководить вплоть до 1994 года.

Примечательно, что этот выдающийся коллектив возник задолго до официального образования ЕС. В него традиционно попадают лучшие молодые музыканты Европы. Помимо прочего, устройство оркестра отличается тем, что в нём обязательно присутствуют представители всех стран Союза. Каждый участник сохраняет за собой место ровно год, по истечении которого, при желании, может вновь проходить прослушивание наряду с новыми соискателями. Это делает оркестр своеобразной элитарной кузницей музыкальных кадров.

Тарковскому августовский концерт очень понравится. По завершении состоится ужин, на котором они с Аббадо окончательно найдут общий язык. Клаудио даже пригласит Андрея в свою виллу на Сардинии, и хоть режиссёр в гостях у него так и не побывает, станет ясно, что с этим человеком можно и нужно работать.

Но вернёмся в июнь, когда Тарковский видел целую цепочку тревожных и странных снов. 15-го ему пригрезился молодой Сталин, сильный и красивый, будто Андрей всё ещё находился в тени соответствующего мифа. Впрочем, почему «будто», коль скоро бессознательное порождало подобные образы. Более того, режиссёр сам подчёркивал[606], что неслучайно в каждую дневниковую тетрадь вклеивает фотографии вождя народа: дело в том, что он не хочет забывать «всё это», считает необходимым постоянно напоминать самому себе… Будто у него был шанс забыть…

В ту же ночь последовал ещё один сон: Тарковский на даче в Мясном видит гриб ядерного взрыва. Он ещё сам не понял, что так в грёзе пришла завязка «Жертвоприношения» — та часть, которой не было в сценарии «Ведьмы».

Через четыре дня приснился Фридрих Горенштейн — соавтор сценария «Соляриса», эмигрировавший из СССР в 1980 году. По Горенштейну режиссёр тосковал и даже не исключал возможности их совместной работы в будущем. Во сне Фридрих рассказывал Андрею, как скучает по Москве. «Ностальгия», — резюмирует стенограмму этого видения Тарковский.

17 июня он встречался с Линой Нерли Тавиани — художницей по костюмам, а также женой младшего из братьев-режиссёров. Цель состояла в том, чтобы пригласить её, одного из признанных мастеров профессии, к участию в будущем фильме. Договорённость была достигнута сразу и Тавиани присоединилась к группе.

19 июня в театре Арджентина[607] (largo di Torre Argentina, 52, @ 41.89557, 12.47617) прошла церемония вручения премии «Давид ди Донателло», которая, напомним, покинула Таормину и теперь проводилась во Флоренции и Риме. В данном случае речь идёт о Вечном городе. Новая площадка — дворец семьи Сфорца, возведённый ради сценического искусства — тоже была пропитана историей и производила мощное впечатление, хоть и не такое, как древнегреческий амфитеатр III века до н. э.

Режиссёр получил медаль из рук министра туризма и зрелищ Италии Николы Синьорелло, но даже она не принесла радости. После Тарковский писал в дневнике о том, насколько устал от лишённых смысла действий как своих, так и окружающих. Вручение «Давидов» два года назад произвело на него похожее впечатление.

20 июня Андрей провёл с Сизовым и Нарымовым. Они вместе ездили на море, в местечко, которое режиссёр называет «Фиджерро». Ясно, что имеется в виду некий пункт к западу от Рима, на побережье Тирренского моря, но места с таким названием не существует. Скорее всего, речь идёт о городке Фреджене, расположенном в тридцати километрах от столицы и имеющем весьма поучительную историю, берущую своё начало в далёкой древности, во времена, когда центр Апеннинского полуострова, включая и будущий центральный регион Лацио, принадлежали к Этрурии.

Город возник одновременно с другими важнейшими поселениями этрусского союза и мог бы иметь выдающуюся, принимая во внимание географическое положение, историю. Подкузьмил император Клавдий, основавший в самом начале нашей эры уже упоминавшийся ранее Портус[608]. Фреджене, точнее, на тот момент Фреджелла, начал чахнуть ещё до того, как при Траяне Портус стал главным морским транспортным узлом на побережье. Конечно, в двух таких пунктах, расположенных на расстоянии десяти километров, смысла не было никакого, и Фреджене опустел. Новый город на этом месте появился лишь в начале XX века по сугубо утилитарным причинам — было необходимо укрепить и дренировать побережье. Вот чем обернулась потенциально славная история.

Оттуда путешественники отправились в Тиволи, где, как мы уже отмечали, есть на что посмотреть. Пообедали у некого Анджело. Здесь возможны варианты, но вероятнее всего, имеется в виду упоминавшийся Анджело Дженти. Скорее всего маршрут формировал не Тарковский, а Нарымов, иначе Андрей вряд ли ошибся бы в названии Фреджене.

Во время поездки состоялся важный разговор, спектр тем которого режиссёр подробно описал в дневнике. Главным образом, беседа шла о проблемах советского кино, и следует отметить, что Сизов их признавал. Директор «Мосфильма» был согласен, что не всё в порядке с идеологической составляющей индустрии, прокатом и оплатой труда, но удивительнее всего, что он не отрицал и проблемы, связанные с технологией. Советская плёнка ни в какое сравнение не шла с западной. Более того, как уже отмечалось, в отечественных лабораториях не всегда справлялись даже с проявкой импортных материалов. К чести Сизова следует подчеркнуть, что редкий московский чиновник от кинематографии согласился бы с этим. А меж тем, заключая международные договоры, советская сторона постоянно требовала, чтобы с ней рассчитывались плёнкой и техникой. Так было в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, то есть при вполне ещё жизнеспособных оптических производствах и химических предприятиях. На самом деле, этим разговором Тарковский прощупывал, что и как он может написать в письме Андропову.

Кроме того, Сизов привёз экземпляр газеты «Вечерняя Москва»[609] с «интервью» режиссёра, которое он, давно отказавшийся от контактов с советской прессой, не давал. Андрей был крайне возмущён[610], о чём сообщил директору «Мосфильма» прямо, что лишний раз подчёркивает доверительность их отношений. По всей видимости, и в этом подлоге последний обвинил Ермаша.

Материал этот уникален и крайне показателен. На самом деле, публикация вышла не совсем в виде интервью, а как традиционный и чрезвычайно широко распространённый в советской прессе «ответ на письмо читателя». Данный формат открывал практически безграничные возможности в смысле подлога, провокации и компрометирования.

Правда, в данном случае речь идёт об интервью итальянской газете «L’Unità». Всякий раз, когда Тарковский утверждал, будто не писал или не делал каких-то заявлений, настаивая на своей опальности, находилось и до сих пор находится множество скептиков. Однако в данном случае очевидно, что к опубликованному в «Вечерней Москве» тексту он не имеет отношения. Есть отдельные фразы, находящиеся в сонансе с мыслями, которые обычно высказывал режиссёр.