Итальянские маршруты Андрея Тарковского - Лев Александрович Наумов

это принято называть «защитой тыла», и, похоже, Тарковский часто был благодарен ей за такую заботу. И вот Лариса осталась в Москве, одна, сама нуждающаяся в защите, но муж ничего не мог ей предложить. Это ощущение бессилия было особенно невыносимым и отнимало слишком много нервных сил. Работать стало почти невозможно, редкая запись, касающаяся сценария, появилась в дневнике только 11 июня и резко выделяется на фоне рефлексивных заметок. Следующая рабочая ремарка возникнет почти через неделю. Кстати, «Ностальгия» стоит особняком в фильмографии режиссёра ещё и потому, что большая часть работы над ней прошла в отсутствие супруги.

Нарастало ощущение слабости, страха и сомнения — снова эти три «С», с которыми самостоятельно было не справиться. Усиливалась психологическая потребность в помощи, ожидание внешнего участия в жизни, которое вновь болезненно сталкивалось с тем, что кто-то «совсем не помогает».

Приведённое выше, сугубо схематическое построение — один из примеров возникновения тех неразрешимых противоречий, в тисках которых Тарковский обнаруживал себя в подавляющем большинстве жизненных ситуаций. Помощь в деле с передачей Ларисе техники пришла, откуда не ждали. Совсем скоро, 16 июня, в Рим нагрянул Сизов. Он неожиданно согласился отвезти в Москву посылку для жены режиссёра. Уже одно это значило, что изменилось очень и очень многое.

Впрочем, директор «Мосфильма» говорил об этом прямо и за ужином в Трастевере, и по телефону на следующий день. Он заявил, что Ларису обещали выпустить совсем скоро. Правда, одну. Но наиболее удивительным стало то, что Сизов сам посоветовал Тарковскому написать письмо на имя Андропова, пожаловаться на все свои злоключения и препоны, которые мешают ему работать столько, сколько он хочет и может.

Это был отчаянный удар главы «Мосфильма» по Ермашу. Более того, коль скоро Сизов не сомневался, что давать такие советы безопасно, значит почву он готовил давно, да и поддержку режиссёру всё это время оказывал не на словах, а на деле.

Тарковский собирался последовать совету и написать Андропову. Кто знает, как сложились бы обстоятельства, если бы он, действительно, поступил так. Однако этот план, как и многие другие, внесённые в «Мартиролог», воплощён не был. В данном случае это нетрудно объяснить, причём вовсе не робостью Андрея. Причина в том, что такое письмо имело бы хоть какой-то смысл при условии, если не возвращения в Москву, то, по крайней мере, сохранения отношений с СССР и Госкино. Режиссёр не стал отправлять депешу в данный момент и это — одно из нескольких подтверждений того факта, что он всё же, если не принял решение, то склонялся к тому, чтобы не возвращаться. Впрочем, колебания и сомнения были более чем сильны. 17 июня, вдобавок, в Рим приехал Пер Альмарк и недвусмысленно дал понять, что в Стокгольме «всё готово». Кстати сказать, поскольку Тарковский не владел ни английским, ни шведским, он объяснялся с ним через Моццато — того самого, который, по мнению режиссёра, совершенно «не помогал».

Обещания Альмарка настойчиво приводили к выводу, что возвращаться смысла нет никакого, в Европе можно будет работать куда больше. С другой стороны, 20 июня появилась запись о том, что непременно нужно встать в очередь на получение гаража в Москве. Очевидно, это тоже недавний совет Сизова, который сказал, что окажет содействие. Более того, помочь он обещал и с машиной, причём с иномаркой. Директор «Мосфильма» активно укреплял свои позиции в глазах Тарковского.

Так видел ли Андрей летом 1982 года своё будущее в Москве? Непонятно, удастся ли вывести семью, но скорее — нет. Напомним, что по текущему плану он должен был ещё приехать в СССР для съёмок отдельных сцен. Эта часть договора уже давно воспринималась режиссёром, как опасный рудимент. Для чего? Только для того, чтобы не выпустить его обратно — других причин, по мнению Тарковского, не существовало. Записи об этом появлялись в дневнике всё чаще, поскольку и Ларисе в Москве настойчиво напоминали, что их с мужем «очень ждут». В любом случае, советский рефлекс не упустить ничего, пока дают, не позволял сомневаться: в очередь на гараж надо вставать. Однако многие исследователи именно на основании решения по поводу стоянки делают вывод, будто режиссёр безоговорочно собирался возвращаться[601].

11 июня Лариса сказала мужу, что Солоницыну стало лучше. Такова была скорость распространения информации. На самом деле, в этот день Анатолий умер, о чём Андрей узнает только 15-го. Пронзительная запись в дневнике: «Говорят…, опухоли рассасывались, но стало плохо с сердцем. Вызвали неотложку, ему сделали укол. Неосторожные врачи громко обсуждали его болезнь в соседней комнате. Он слышал. Заплакал. Бедный Толя!»

14 июня в Рим приехал Клаудио Аббадо, чтобы познакомиться с Тарковским. Выяснилось, что именно он уже много лет лоббирует их совместную постановку «Бориса Годунова» в Лондоне. По словам самого дирижёра, впервые он задал вопрос об этом дирекции Ковент-Гардена десять лет назад: «Я увидел фильм… „Андрей Рублёв“, и он произвел на меня очень сильное впечатление, это необыкновенная картина. Идея поставить вместе с Андреем „Бориса Годунова“ родилась от „Рублёва“, от того, как он срежиссировал толпу»[602]. Стало ясно, что легендарный Караян никогда всерьёз не рассматривался в качестве дирижёра в этом проекте.

Первые впечатления Тарковского от Аббадо были нечёткими, трудно составить представление о человеке в ходе официального ужина в присутствии других людей, хотя дирижёру это удалось: «Когда я встретил его [Андрея] впервые в Италии, он ещё знал итальянский неважно. Но в это время он уже говорил по-итальянски достаточно, и мы могли болтать на родном для меня языке. У нас были шутливые прозвища друг для друга, он обращался ко мне не иначе, как „principe“[603] — в самом деле, я происхожу из княжеского рода, но ведь и он, как вы знаете, тоже. Мы рассказывали друг другу о своих семьях: я больше о дедушке, он — об отце. Даже когда мы расставались, я продолжал мысленно говорить с ним: он был для меня увлекателен, как личность, не только как режиссёр»[604].

Следующая встреча состоялась почти через два месяца, 6 августа[605]. Тогда Аббадо пригласил Тарковского на концерт в базилике Санта-Мария-сопра-Минерва (piazza della Minerva, 42, @ 41.897980, 12.478020), расположенной в районе Пинья, возле Пантеона. Внутри этой уникальной церкви с фантастической акустикой до сих пор нередко проходят музыкальные вечера. Кроме того, внешне скромное здание считается единственной истинно-готической базиликой Вечного города.

Тарковский пишет, что был концерт Густава Малера, однако это не совсем так. В программе действительно присутствовала пятая симфония австрийского композитора, но также исполнялся гимн Джузеппе Верди «Te