Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант

краткое продолжение «Кубла Хана». Однако нередки случаи, когда автор, изготовив фразы в течение дня, продолжает делать это во сне; но почти всегда эти драгоценности тонут в бессознательном состоянии, когда спящий просыпается. Возможно, в данном случае опиум вызвал не только сон, но и иллюзию, что сочинение было частью сна. В любом случае, Кольридж, с присущим ему мастерством рифмы и аллитерации, превратил прозу Перчаса в один из самых соблазнительных торсов на английском языке.

Возможно, более важным событием, чем «Кубла», в 1797 году для Кольриджа стало приглашение навестить Вордсвортов в Рэйдауне. Он извинился перед Сарой и Дэвидом и отправился пешком, пройдя почти все оставшиеся мили. Он увидел свою цель 6 июня и с волнением побежал через поле к двери своего брата-поэта. Когда Уильям и Дороти открыли ему дверь и свои сердца, в жизни этих троих началась новая эпоха и началось одно из самых плодотворных литературных содружеств.

VI. ТРОЙКА: 1797–98

В то время Кольридж находился на пике своего обаяния. Все его тело, несмотря на тайные боли и яды, чутко реагировало на живые интересы его ума. Его красивое лицо с чувственным ртом, точеным носом, серыми глазами, искрящимися от желания и любопытства, небрежные черные волосы, вьющиеся вокруг шеи и ушей, сразу же сделали его привлекательным, особенно для Дороти. Ей не потребовалось много времени, чтобы влюбиться в него в своей застенчивой манере, всегда сохраняя Уильяма непоколебимым на его пьедестале. Колеридж был ошеломлен ее миниатюрностью, но в то же время был привлечен ее тихой симпатией; это была подруга, которая приняла бы его со всеми его недостатками, не обращая внимания на его непостоянство, чтобы увидеть его теплое чувство, его странные необычные причуды, его пошатнувшуюся и сбитую с толку веру, испуганное недомогание поэта, потерянного среди фабрик и войн. Однако в данный момент он почти не видел эту робкую девочку, которую одолевал ее брат.

Он понял, что в этом человеке со спокойным, серьезным лицом, высоким лбом и задумчивыми глазами живет настоящий поэт, чуткий к каждой вибрации вещей и душ, избегающий экономического водоворота, спокойно делающий своей жизненной задачей поиск подходящих слов для своих прозрений и мечтаний. Кольридж, который в то время, когда в нем уже рос «Древний Маринер», был более великим поэтом из них двоих, чувствовал в этом человеке самоотверженность, завидовал его свободе полностью отдаться поэзии и, возможно, задавался вопросом, не лучше ли сестра, чем жена. «Я чувствую себя маленьким человеком рядом с ним, — писал он вскоре после его приезда, — и все же я не считаю себя меньшим человеком, чем считал раньше. Уильям — очень великий человек, единственный человек, которому во все времена и во всех проявлениях совершенства я чувствую себя ниже».19

Так начались три недели взаимной стимуляции. Каждый читал друг другу свои стихи. Вордсворт больше читал, Кольридж больше говорил. «Его беседа, — писала Дороти, — кипела душой, умом и духом. Он так благожелателен, так добродушен и весел. Его взгляд… говорит о каждом чувстве его оживленного ума».20

Обычно такой триединый роман остывает через три недели, но тут Кольридж, не желая, чтобы он закончился, умолял Уильяма и Дороти поехать с ним в Незер-Стоуи, чтобы хоть как-то вернуть им гостеприимство. Они поехали с ним, рассчитывая вскоре вернуться в Рэйдаун; но друг Пул, узнав, что срок их аренды скоро истечет и не может быть продлен, нашел для них красивый коттедж с мебелью за 23 фунта в год в Алфоксдене, в четырех милях от Кольриджа; и там Уильям и Дороти находили утешение и вдохновение в течение следующих пятнадцати месяцев.

В этот счастливый период поэтический эллипс часто перемещался между одним ядром и другим: то вдвоем, то с Кольриджем и Дороти, то втроем. Происходил тройной обмен чувствами, наблюдениями и идеями: Вордсворт поощрял Кольриджа позволить воображению быть его проводником; Кольридж расширил знакомство Вордсворта с философами и бросил ему вызов взяться за эпос. Годы спустя в «Прелюдии» Вордсворт напомнил своему странствующему другу о «бодром настроении, / Которое было нашим ежедневным уделом, когда мы впервые / Вместе предались дикой Поэзии».21 Дороти была их связующим звеном и катализатором; она согревала их своими похвалами и жадным вниманием, бросала им вызов остротой и глубиной своего восприятия и объединяла их как их духовная невеста. По словам Кольриджа, они были тремя личностями в одной душе.22

Вордсворт и Кольридж наверняка заглянули в дневник, который Дороти начала вести в Алфоксдене 20 января 1798 года. Их наверняка поразила строчка на второй странице: «Жужжание насекомых, этот бесшумный шум, который живет в летнем воздухе». Но Сару Кольридж скорее поразили бы записи с 3 по 12 февраля:

3 февраля: Прогулка с Кольриджем по холмам….

4 февраля: Прошел большую часть пути до Стоуи с Кольриджем….

5 февраля: Прогулка в Стоуи с Кольриджем….

11 февраля: Прогулялся с Кольриджем недалеко от Стоуи.

12 февраля: Прогулялся один до Стоуи. Вернулся вечером с Кольриджем.23

Сара не была в восторге от этого амбулаторного романа: он казался сексуально невинным, но чем он закончится?

VII. ЛИРИЧЕСКИЕ БАЛЛАДЫ: 1798

Еще один стимул пришел к Кольриджу в январе 1798 года: Джозайя и Томас Веджвуд — сыновья и наследники Джозайи Веджвуда (1730–95), прославившего свою керамику на всю Европу, — предложили почти без гроша в кармане поэту аннуитет в сто пятьдесят фунтов (3750) при условии, что он полностью посвятит себя поэзии и философии. Кольридж приветствовал этот дар в письме от 17 января и в экстазе творчества приступил к завершению «Rime of the Ancient Mariner».

Вооружившись этим доказательством своей силы, он предложил Вордсворту объединить новые стихи в совместные тома, которые принесут им достаточно денег, чтобы финансировать поездку в Германию. Он надеялся, что год в Германии научит его достаточному знанию языка и культуры, чтобы он мог читать в оригинале и с пониманием