Я загадала папу - Екатерина Аверина

талию, как свое. Прижимает спиной к груди. Утыкается носом в волосы. – Прости меня, – с надрывом в голосе. – Я могу все объяснить.

– Не надо, – пытаюсь расцепить его пальцы и освободиться. Не отпускает. – Поигрался в семью? – горько усмехаюсь. – Понравилось?! – дергаюсь, но Антон держит. Только крепче прижимает к себе не боясь помять дорогую рубашку и пиджак.

– Я не играл. Все было настоящим, кроме …

– Кроме тебя самого. Такая мелочь!

– Снеж. Снежинка моя, – шепчет в волосы, а моя одежда пропитывается его парфюмом. – Я просто испугался собственных эмоций и отпугнуть не хотел. Надо было вчера сказать.

– Не надо было лгать с самого начала, – мне все же удается вырваться. – Я пойду, Антон Сергеевич. Много работы. А вдруг еще штраф выпишут, – припоминаю ему его же слова. – за то, что до сих пор не на месте!

– Черт!!! – слышу удар в закрывшиеся створки лифта.

Вытирая с лица слезы почти бегу до офиса, поднимаюсь к себе в кабинет, закрываюсь и стекаю по двери прямо на пол. Реву в голос обнимая руками колени. Поверила… Это так обидно. Почему все мужчины с большими деньгами считают, что им можно вот так делать? Врываться в чужую жизнь снежным вихрем, сметать все преграды, давать надежду, а потом…

Надо работать. Только сосредоточиться не выходит. Нельзя за три дня так привязаться к человеку! Это же дикость! Так не бывает! Почему мне тогда так больно и обидно? Запах его раздражает. Он на мне везде и отвлечься совсем не получается.

Антон не появляется до вечера. И в шесть не открывается дверь моего кабинета. Точно дикость. Не влюбляются так быстро в двадцать пять!

Закончив, еду на автобусе за Василиской.

– А где Антон? – с ходу спрашивает дочка.

– Не знаю, малыш, – глажу ее по волосикам. – Одевайся.

– Ты почему грустная? – она достает из шкафчика уличную одежду, стягивает с себя вязаное голубое платьице.

– Устала просто, котенок. Собирайся скорее. Домой хочется.

Помогаю ей. Застегиваю курточку, сапожки, поправляю шапку. Возле детского сада зачем-то оглядываюсь на припаркованные у забора машины. Чего я жду? Взгляд цепляется за белый Логан, и сердце колотится быстрее. Там пусто. Это не его машина. Да и та была ли его? В чем еще он лгал мне?

– Мамочка, купим слойку? – просит Вася, пытаясь утянуть меня к киоску с выпечкой. Оттуда доносится потрясающий аромат ванилина и корицы.

– Давай. А в выходные будем с тобой пирожки печь. Хочешь?

– Хочу. Мне вот эту можно? – упирается пальчиком в стекло прямо напротив поджаристой слойки с вытекшим вишнёвым джемом.

– Можно, – раздается за нашими спинами мужской голос.

– Антон! – визжит Васька и собирается его обнять. Удерживаю дочку. Она тут же недовольно куксится. – А мамочка любит слойки с яблоком, – говорит очень тихо эта маленькая егоза, глядя на него исподлобья и шаркает ножкой по снегу.

– Понял, – улыбается Завьянов, подмигивает малышке и покупает слойки: одну с вишней, одну с яблоком. Отдает пакет Василисе.

– Спасибо, – малышка стаскивает зубами варежку, достает свою вкусняшку, кусает и тут же пачкает пальцы вытекшим джемом.

– Пойдем, котенок. А то мы не уедем с тобой. Антон Сергеевич, деньги за булочки я вам завтра занесу или передам с кем-нибудь, – обхожу его по дуге, чтобы не соприкасаться даже одеждой. В животе все еще ноет. От спазма начинает подташнивать. И ноги опять не хотят передвигаться.

– Снежана! – рычит он. Догоняет. Ловит меня за локоть и разворачивает к себе. – Давай поговорим, – выдыхает.

Василиса молчит. Только поглядывает из-под сползшей на глаза шапки на двух взрослых, испепеляющих друг друга взглядами.

– Нам не о чем с вами разговаривать, господин Завьянов, – стараюсь говорить так, чтобы не дрожал голос. Выходит не очень убедительно.

– Ты не права. И я был не прав, – проводит рукой по волосам. – Но я правда могу все объяснить. Пожалуйста, Снеж, – на мгновение возвращается тот самый Антон с теплым и очень искренним взглядом.

– Простите, но у меня аллергия на состоятельных лживых мужчин. До свидания.

– Я поэтому и не сказал, Снеж! – кричит он мне в спину привлекая внимание прохожих. Я тяну Василису за руку на остановку. Забиваюсь в угол под навес, скрываясь за толпой жаждущих попасть домой.

– Вы поругались? – шёпотом спрашивает дочка.

– Ну что ты, котенок, – поправляю ей шапку.

– Тогда почему ты не захотела с ним поговорить? Он тебя обидел? – не отстает она. – Он же хороший, – грустно опускает голову и смотрит на свои сапожки.

На вязаном шарфе и курточке остались крошки от слойки. Помогаю стряхнуть и стараюсь подобрать правильные слова для расстроенного ребенка.

– У взрослых иногда так бывает, Вась. Что не хочется говорить.

– А может это та злая ведьма из кафе вас все-таки заколдовала? Поэтому вы не хотите разговаривать? Разозлилась на доброго мага за то, что он со мной подружился, – всхлипывает моя кроха. – Это получается, что я виновата? – по ее щечкам текут слезки. – Ты его расколдуешь? – рыдает она. – Я не хочу, чтобы вы ссорились.

– Вась… Вась, ну ты чего? – я готова расплакаться вместе с ней. – Ты ни в чем не виновата.

– Правда? – хлюпает носом.

– Конечно, моя девочка, – поднимаю ее на руки, прижимаю к себе.

Нельзя ругаться при детях. Вот что из этого получается.

– Пойдемте, – рядом с нами снова материализуется Антон. – Ваш автобус все равно ушел. Вы совсем замерзнете, пока будете тут стоять. Я отвезу.

Соглашаюсь из-за Василисы. Спорить с Завьяновым при ней я больше не стану. Пусть отвезет. Ничего критичного в этом нет.

Подходим к очень пафосной машине. Антон открывает для нас дверь. Садимся с дочкой на заднее сиденье. Маг уходит за руль.

– А где Логан? – цепляю его от обиды и за себя, и за дочку.

– Вернул водителю. Это была его машина. Брал на время.

– Вот, еще и машина ненастоящая, – вздыхаю, отворачиваюсь к окну.

– Вась, а смотри, что у меня есть, – Антон держит руль одной рукой, второй шарит по карманам, достает связку ключей и отстегивает от нее брелок. – Держи, – протягивает крохе.

– Ух ты! Мамочка смотри, – дочь показывает мне металлическое кольцо на цепочке. Внутри него кружится голубая снежинка, очень похожая на настоящую. – Она почти такая же красивая, как ты, – крутит ее пальчиком рассматривая со всех сторон. Антон поворачивает к нам голову и обаятельно улыбается.

– Нечестно это, господин Завьянов. Действовать через ребенка, – фыркаю на него.

– Даже не пытался, – заводит машину в наш двор. – Знаешь, даже у заключенного, приговоренного к смертной казни, есть право на последнее слово. Дай мне возможность все объяснить.

– Хорошо. Завтра во время обеденного перерыва.

– Ура! – как мальчишка, получивший долгожданный велосипед,