Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

она села, написала письмо дяде, который был министр в Сербии. Папе она не смела ничего писать, боясь, что могут раскрыть письмо. В письме она просила приехать бабушку, которая жила в Сербии, чтобы, если ее расстреляют, за нами бы она смотрела. На второй день маму взяли, но через три дня ее отпустили, так как ее выпустил ее хороший знакомый, Серадси, который был ярый большевик. Он знал еще до революции маму, и теперь, когда она его увидела в Красной армии, страшно удивилась.

Когда мама пришла домой, мы, то есть я с сестрой и с няней, страшно обрадовались. Серадси же на второй день пришел к нам и принес часть вещей, которые у нас взяли при обыске. Мама его очень поблагодарила. Но стража все же была приставлена к нашему дому, как и к дому других офицерских семей. Многих офицеров убивали на «острове смерти», который находился на Кубани. Когда Серадси уехал на войну, то нас с мамой позвали в чрезвычайку, где мы просидели почти до самого взятия Екатеринодара Добровольческой армией. Папа приехал и рассказал маме, что взяли и арестовали государя и его семью, что он и дядя были приставлены стражей, чтобы охранять царскую семью. Потом рассказал о смерти государя и его семьи. Папа уехал опять.

4 класс

Юноша

Не одному мне пришлось пережить Великую русскую революцию. В феврале 1917 года, не помню точно, по каким делам мне пришлось задержаться в Ростове, возвращаясь обратно, на одной из небольших ж/д станций я прогуливался, ожидая отхода поезда. Погода стояла неважная, шел большими хлопьями мокрый снег, и быстро перрон покрывался белым одеялом, на перроне, за исключением меня, никого не было. Вдруг в свежем утреннем воздухе я ясно услышал голос газетчика, кричавшего: «Интересная газета, отречение от престола императора». Публика атаковала несчастного газетчика, расхватывая у него газеты, суя ему деньги в карман и убегая в вагон. Когда я вошел в вагон, там шел довольно оживленный разговор по поводу случившегося. Каждый чему-то радовался, не зная, что с ним будет и что его ждет. Все говорили, что вот наконец дождались конца войны, которая уносит на тот свет с каждым днем новые жертвы. Говорили, начнется революция и прекратится война.

1917 год прошел довольно тихо и мирно, кое-где вспыхивали бунты и сами утихали. Войска бросали фронт и возвращались по домам. Живя в глубокой провинции, я не мог заметить, как развивалась революция, я увидел и узнал все прелести революции гораздо позже, в 1918 году, когда один из русских генералов, любящих свою Родину, решил спасти ее, угасить это огненное море и не дать в нем захлебнуться Родине. В 1918 году я учился в одном из южных городов России. В училище, в котором я учился, тоже происходили беспорядки, учащиеся получили силу, устроили свои комитеты и занимались политическими делами, мало обращая внимания на занятия. Такая канитель продолжалась до 1919 года.

Война разыгрывалась, образовались два движения. К одному из этих движений я примкнул в 1919 году в марте. Пришлось гулять в рваных сапогах с винтовкой за плечами по степям Дона и Кубани. Когда перелом был на нашей стороне, я был доволен и мне нравилась такая жизнь «сегодня здесь, а завтра там». Но вот казаки, награбив, повесили на спины красные башлыки, решили, довольно воевать, пора ехать домой, бросили фронт. И вся Добровольческая армия, как один человек, покатилась к берегам Черного моря. Только в это время я почувствовал всю тяжесть революции. Казаки думали, что красные их не тронут, но они в этом ошибались, те начали их бить. Видя, что с красными не сладить, в несколько дней было сформировано несколько казачьих полков, в один из которых попал и я. Дней через двадцать в бою с зелеными и красными я был тяжело ранен, и это меня спасло от большевистской жизни. Благодаря ранению мне не пришлось видеть эвакуацию в Крыму. Я ехал со всеми удобствами на английском пароходе в Ялту. В Крымской кампании я не участвовал, лечился в санатории и следил за ходом дел на фронте, когда перевес был на нашей стороне, у меня была надежда возвратиться к родным, когда нам пришлось оставить Крым, я не задумался над тем, что меня ждет впереди, а уселся на пароход без всякого труда, как раненый, и с нетерпением ждал, когда он пойдет дальше. Многие охали, стонали, что потеряли Россию. Мне Россию было не жалко, потому что я не видел там ничего хорошего. Все время война, а потом эта очередь за хлебом и за всякими продуктами – мало прельщала меня такая жизнь. Я стонал только, когда мне хотелось есть. Жизнь моя за время революции была похожа на жизнь животного, которому не было никакой заботы, кроме желудка, и так я незаметно докатился до Сербии.

Юноша

В 1916 г. я поступил в Третий Московский корпус, где и проучился до достопамятной революции. Прошедшая революция до того испортила жизнь, что навряд ли уже исправишь ее. Возьмем, для примера, ученье, мог бы давно уже окончить образование, но за революцию многим пришлось потерять не один год, а несколько лет. Самые переживания начались с этого года (1917), бывши еще мальчиком, в 1 классе, страшно подействовала на жизнь эта стрельба; в то время находившись в здании корпуса, обстрел здания, того и гляди, что подстрелят, все эти ужасы, стоны, смерть сопутствуют на каждом твоем шагу. После занятия большевиков <нас> переводили из школы в школу (соединивши нас с девочками), и таким образом в этой школе пришлось прожить год в голодное время, в тот самый голодный год (1918), когда была сильная эпидемия холеры. Проживши этот год, до того распустились, как в нравственном отношении, так и в моральном, позабыли Бога, только и думали, где бы что-нибудь достать (что твое, то мое, и что мое, то не твое), потому что не было за нами присмотра, и не было над нами палки.

В конце 1918 года наконец нам удалось вырваться из этого ада. После голодного периода времени нашу школу отправили в Полтавскую губернию Миргородского уезда в село Б…, в том числе находился и я, куда нас отправили на подкрепление, потому что там жизнь была лучше, нежели в центре России. Переезд из Москвы в Полтаву; было ехать хорошо и весело, переезд этот продолжался две недели, но прошло все тихо и спокойно. Не успевши и опомниться после всего шума и этой кровавой революции,