Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

были срублены, и многие дома были разрушены. По улицам ходили солдаты без погон и с ружьями. Часто я видел в окно, как эти солдаты вели куда-то мужчин, женщин и детей. Я спрашивал маму, куда и зачем их ведут, но мама всегда на этот вопрос отвечала, чтоб я у нее об этом не спрашивал, она не хотела, чтобы я знал весь этот ужас, эти пытки, которые устраивали большевики с этими несчастными.

Через две недели мы уехали из Хвалынска в город Самару. Все, что было в Самаре, я помню очень смутно; помню, как на моих глазах два каких-то жида и солдаты зарезали женщину и двоих детей, и как у одного из жидов были окровавлены все руки кровью невинных младенцев. На меня этот случай произвел очень сильное и потрясающее впечатление, я в этот же день очень сильно заболел, и мне в бреду все время мерещился страшный жид с окровавленными руками и двое детей.

Из Самары мы приехали в Омск. В Омске была тихая и спокойная жизнь. Потом при наступлении большевиков мы бежали, и сколько страшных картин, которые не могли никто описать, пришлось мне увидеть, все было в крови, и ручьи крови текли по всему пути железной дороги и ярко выделялись на белом снегу, всюду по пути большевики резали убегающих. Поезд мчался с быстротой молнии, а задние вагоны горели. Всюду был страшный дым и грохот. Мне от всего этого стало дурно. Вторую половину дороги я не помню, так как я был болен. Приехав во Владивосток, мы прожили там два года и приехали сюда, в Сербию, к папе. Все это время мы не видели папу, и встретились с ним тут после пятилетней разлуки.

Девочка

Я помню, что когда пришли большевики, то для меня перед этим было большое горе, когда уехал папа с белыми. Я никогда не разлучалась с папой, и для меня было очень тяжело, грустная и заплаканная мама, тяжело действовала на меня эта картина. Я ничего не понимала, потому что никто ничего мне не говорил, и только я плакала за папой. Когда все белые ушли из Харькова, то через день вступили большевики. Перед этим была ужасная стрельба, и мое сердце вздрагивало и болезненно билось после каждого удара пушки и выстрела, так как я знала, что мой папочка участвует там. Я узнала, что если большевики не уйдут, то я долго не увижу папу. Были разные известия, которые мама приносила домой со службы, то радостные, то печальные, что белые подходили к Харькову, но большевики всякий раз отбивали их. Это ужасно всех жителей разнообразно волновало, одни хотели, чтобы были красные, другие – белые. Один раз мама сказала, что красные победили, и белых прогнали за Черное море. В этот день у большевиков был праздник. Они собирали людей и говорили, что все будут равны между собой, и что они будут помогать бедным, и что все должны быть товарищи. Но все вышло наоборот, начался голод, притеснения, убийства. Голод они объясняли тем, что много времени и денег идет на вооружение против неугомонных белых. Притеснения и убийства – чтобы истребить людей, вредных государству. За хлебом и за съедобными снастями стояли очереди, получали пайки, и жили хорошо только комиссары, но к тысяча девятьсот двадцать второму году стало капельку свободнее, можно было все купить без билетов, все было, как и раньше, все стало более похоже на прежнее. Но старое нельзя сравнить с теперешним, нет чего-то неуловимого, что – я не могу сказать, и никогда не будет.

От папы мы не получали никаких известий и думали, что он убит, да и некоторые люди говорили, что были очевидцами, что папа убит. Тяжело было слушать это, я никогда не верила, что папочка убит, и всегда молилась, чтобы Бог охранял его и помог мне с ним увидеться. Но один раз мы получили от папиного приятеля письмо, что папа жив и находится в Сербии. Это известие было для меня огромной радостью, и я никогда не забуду этого дня. Потом у нас с папой началась переписка, и через некоторое время он выслал нам визу – вызов в Сербию. Мы с большими затруднениями приехали в Сербию, и моей радости не было конца, когда я увидела папу.

Девочка

В 1917 году была революция. Последние годы в России нам было очень плохо. У меня в памяти остались самые ужасные события.

Из Петрограда мы поехали в Киев, дорога была очень тяжела. От Петрограда до Киева мы ехали целый месяц. Когда мы приехали в Киев, папа и мама вынуждены были служить у большевиков, чтобы иметь чем прокормить меня с моей сестрой. Пока мы жили в Киеве, несколько раз менялись власти. Последний раз, когда уходили добровольцы, папа ушел вместе с ними и больше не вернулся. Вскоре после отъезда папы мы эвакуировались с последними частями добровольцев. Из Киева мы поехали в Новороссийск. Этой дорогой я была больна, лежала без памяти и потому ничего не помню. В Новороссийске мы прожили несколько дней, а потом на пароходе «Трувор» отправились в Одессу, во время пути была страшнейшая буря, и капитан командовал читать молитвы перед смертью, но Бог не хотел погубить целое судно. Наутро буря прекратилась, и мы благополучно поехали до Одессы. Там мы нашли полк, с которым уехал папа из Киева. Нам сказали, что папа несколько дней тому назад уехал нас искать, мама была в отчаянии. В Одессе мы жили против парка, где прятались разбойники. В Одессе мы прожили около недели, спали на полу в одной комнате с солдатами и ели из общего котла. Все думали, что из Одессы пойдут обозы, с которыми должны были отправиться и мы. Но в последнюю минуту прислали с английского парохода «Рионегро» сказать, что можно ехать в Салоники. В четыре часа ночи мы ехали по пустынным улицам Одессы. Когда мы вошли на пароход, меня поразила его величина. Потом я узнала, что на «Рионегро» ехало около трех с половиной тысяч человек. Была сильная качка. От Одессы до Салоник мы ехали около месяца, и все это время нас кормили макаронами и галетами.

По приезде в Салоники мы сели в товарный поезд и благополучно доехали до главного города Белграда в Королевстве СХС.

3 класс

Мальчик

В начале 1917 г., когда началась революция, я жил в городе Владикавказе со своей бабушкой. Когда в городе начались беспорядки