Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

большевики, но папа взял меня оттуда и привез в Варшаву к моей крестной маме (она была заведующая). Но она скоро уехала, и папа взял меня в Киев и поместил в одном пансионе. Там я очень боялась большевиков и, когда с утра до вечера грохотали пушки, все время сидела под кроватью и меня еле оттуда вытаскивали. На улицу невозможно было выходить, они представляли ужасное зрелище. Скоро пансион полуразрушили, и меня взяли к себе знакомые отца. Об отце я не имела никакой вести и очень беспокоилась, так как его могли арестовать. Знакомые наши по случайности узнали, где он находится, но нам удалось встретиться только через три месяца, в Варшаве. Там мы вместе прожили всего неделю, он опять уехал. За это время я жила у бабушки, матери отца, но она не любила меня и поручила на попечение той же тетке, в деревню.

Девочка

Мои переживания начиная с 1917 года

Когда началась революция, мне было семь лет и я жила в городе Москве на Тверской улице в доме № 21. Как только началась революция, в наш дом ворвались большевики и как раз над нашей квартирой поставили прожектор и пулеметы. Тогда мы переехали в город Тулу к моей бабушке. Мой папа служил помощником начальника в «сыскной полиции» и поэтому должен был бежать из Москвы в Киев. После его отъезда мы пробыли в Туле две недели и потом, наскоро собравшись, уехали тоже в Киев. Это случилось потому, что папе предложили большевики оставаться служить на старом месте. Но так как папа давно хотел уехать, то он остался на службе, но при первом удобном случае выбрал себе командировку и поехал, когда он доехал до границы, он хотел перейти через нее, но тут ходил большевистский патруль и, увидев его, он созвал других патрулей, и папу взяли в полицию. Большевики хотели справиться, правда ли папа командирован за границу, и на это время его посадили под арест в комнату, окна которой не охранялись. Так как папа знал, что, когда они справятся, им придет ответ совсем неблагоприятный для него, то он ночью вылез из окна и бросился к границе; немецкий часовой, который стоял по ту сторону границы, увидев, что он так бежит, отворил ему ворота, и папа успел перейти границу. Когда его заметил большевистский часовой, он поднял тревогу, но было уже поздно. Узнав об этом, большевики хотели арестовать меня и маму, но один наш знакомый предупредил нас, и мы уехали. Перед тем как приехать в Киев, с нами случилось по дороге много приключений, например, мы три раза были в чрезвычайках, но благополучно оттуда вырывались. На каждой станции мы видели объявления, что кто поймает папу, его помощника и еще одного агента, тому назначена большая награда. Наконец мы приехали в Киев.

В Киеве мне было очень весело, хотя у меня не было подруг, но в той гостинице, где мы жили, был один мальчик Сережа, с которым я и дружила, хотя он был на три года старше меня. В Киеве мы пробыли два года, а потом поехали в Одессу. В Одессе мы жили немного, и из Одессы отправились сначала на Севастополь, где пробыли полгода, а потом в Ялту. В Ялте папа был приставом одного татарского селения Ай-Василь. У нас был большой дом и чудный сад. Только до моря было далеко, но между тем мы ходили купаться каждый день. Природа, в которой мы жили, была бесподобна. Вокруг нашего дома раскинулся парк графа Мордвинова, а дальше возвышались горы, на вершинах которых лежал снег. Мы часто ходили пикниками на вершины этих гор, и я очень любила эти прогулки. Вообще, об Ялте у меня остались только самые хорошие воспоминания. Как чудесно, когда утром на восходе солнца раздается протяжный голос муэдзинов, которые призывают «правоверных» к утреннему намазу. И из всех дворцов идут татарки с кувшинами на головах, направляясь к соседнему потоку. Я прожила в Ялте год и потом отправилась в Сербию.

Девочка

В 1917 году в январе месяце я приехала из Петербурга в Екатеринодар с мамой и сестрой. Мой отец оставался в Петербурге, так как он должен был остаться в конвое. В конце февраля началась революция. В Екатеринодаре день революции происходил торжественным образом: все казаки были одеты в красные черкески и несли впереди красные флаги. После них шли солдаты, тоже несли красные флаги и пели какой-то гимн, затем шли какие-то оборванцы, которые несли также красные флаги и пели тот же гимн, начало которого я запомнила. Этот гимн начинался: «Вставай, поднимайся, рабочий народ». Когда это они запели, то все присутствующие дамы заплакали, а я не понимала, почему. Но вскоре после того, как мы пришли к себе домой, к нам пришел казак и объявил, чтобы мы сняли все портреты царствующего дома. В тот же день от нас ушли обе прислуги, говоря, что они не намерены больше теперь служить, теперь, говорили они, для них настала свобода.

Я помню еще очень хорошо, что ночью начались выстрелы, как раз ночью, это было в то время, когда уже большевики заняли город Екатеринодар, под окнами рядом с нами дома, где жил один генерал с семьей. Ясно доносились крики через открытое мамой окно в спальню: «Открой! Или дверь будем ломать, открой…». Мама стояла бледная, как мрамор, а когда я ее спросила, что такое, то она только ответила: «Бедные люди, бедные люди» – и залилась слезами. Потом слышно было, как взломали дверь, и генерала вывели с женой. Жена генерала стала плакать и кричать, чтобы ее сына, который был офицером, не трогали, что лучше пускай ее убьют, нежели его. Но они взяли ее сына и мужа и повели. Один из этих людей, которые пришли за генералом, крикнул: «На остров смерти веди их, чего с ними тут». Мама услышала это, упала без чувств. Наша старая няня привела ее в чувство и спросила, отчего она так испугалась, но мама опять по-прежнему ответила: «Бедные люди» – и принялась рассказывать, что было.

На второй день пришли красноармейцы и сделали обыск. Все лучшие вещи они взяли с собой и еще пригрозили маме: «Смотри, и тебя как бы не взяли, как того белого», – и он пальцем указал в ту сторону, где находился дом этого генерала. Мама опять побледнела и зашаталась. Вскоре после обыска пришли за мамой и объявили ей, что завтра ее возьмут в тюрьму. Но мама не растерялась, когда ушли большевики,