Елизавета I - Маргарет Джордж

– Я не был бы так уверен.

Я ждала, что он развернет свою мысль, но он не стал.

Внезапно его холодность разозлила меня, и я решила, что во что бы то ни стало разобью этот лед, хотя бы ради того, чтобы доказать что-то себе самой. Но ни в коем случае нельзя показывать свою злость, нет, я должна усыпить его бдительность и быть обольстительной. Не могла же я разучиться! Я запустила пальцы ему в волосы и принялась покрывать его губы легкими быстрыми поцелуями, распаляя его. Мало-помалу он наконец начал оттаивать. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь пробудить от зимней спячки медведя. Столько работы. Но в конце концов я добилась своего. Я все еще кое-что могла. Но, увы, далеко не все. Мне не удалось достичь намеченной цели – заставить его довериться мне.

71

Снова заливались колокола, как и каждый год в день ее восхождения на престол. Их перезвон слышался в Лондоне повсюду: гулкие удары колокола церкви Святого Климента Датского, пронзительные – церкви Святой Хелены, нежные – Ламбета, скорбные – Вестминстерского аббатства. Они сливались в многоголосый хор, подобно тому как сплетаются в единую мелодию голоса от звонкого и чистого мальчишеского фальцета до гулкого и бархатного мужского баса.

«Елизавета, Елизавета, Елизавета, – возвещали они. – Королева, королева. Королева».

– Сорок один год старуха сидит на троне, – заметил Саутгемптон, полируя ногти под неумолчный трезвон.

– Тише. Следите за языком. Кто-нибудь может донести, – сказал Кристофер.

И, словно в доказательство его слов, занавеси с шелестением раздвинулись, и слуга с поклоном внес эль, делая вид, что глух как пень.

– Когда она взошла на престол, меня еще на свете не было, – сказал Саутгемптон. – Сколько я себя помню, столько она королева. Что-то вроде Бога. Всегда где-то поблизости, все видит и все слышит. Когда награждает, когда наказывает.

– Кристофер же попросил вас не продолжать, – вмешалась я. – Вы не помните времен, когда она не была королевой, зато я прекрасно помню. И уверяю вас, та, которой она пришла на смену, была столь ужасна, что это понимали даже дети. Нам нравится думать, что Англия перешла прямо из рук короля Генриха в руки Елизаветы, но правда заключается в том, что сперва нам пришлось пережить правление ребенка, а потом – ожесточенной старой грымзы. Ни тот ни другая не обладали необходимыми качествами для управления страной. Можете мне поверить, когда стало известно, что Мария Тюдор мертва, а наша королева теперь Елизавета, мы ликовали, как отпущенный из тюрьмы заключенный.

– А теперь она держит в тюрьме нас.

– Если вы и находитесь в тюрьме, то исключительно в воображаемой. Вы оскорбляете Роберта, который в самом деле сидит в тюрьме.

– Я в тюрьме вместе с ним из сочувствия к нему.

Я обвела взглядом комнату, изящный лакированный стол с серебряными подсвечниками и гобеленовой скатертью, на котором так небрежно покоилась его рука.

– В тюрьме, из которой можете выйти, когда вам вздумается, – заметила я.

Роберт, насколько мне было известно, был так тяжело болен, что не мог даже встать с постели, чтобы ему переменили белье, поэтому его приходилось перемещать в гамаке. Ирландский понос, так они это называли. Но я подозревала, что все дело в его сломленном духе. Он должен был присутствовать на слушаниях по его делу в Звездной палате, но отказался туда явиться, пояснив, что слишком болен.

Лорд – хранитель Большой печати в конце судебного триместра по традиции должен был выступить с речью перед людьми из Звездной палаты, и к этому приурочили оглашение приговора Роберту. За это время срок перемирия в Ирландии истек, и О’Нил успел перевооружиться, что лишь усилило враждебность правительства к Роберту. Сессия была назначена на 29 ноября. Но за пять дней до этого Чарльзу Блаунту, лорду Маунтджою, пришел приказ явиться к королеве.

– Что это может быть? – воскликнул Саутгемптон. – Не надо вам туда ехать! Они вас арестуют!

– Я ничего не сделал, – возразил Блаунт.

Письма. Правительство узнало, что он состоит в переписке с королем Яковом. Даже обсуждение престолонаследия или смерти Елизаветы было изменой.

– Вы уверены? – спросила я его.

– Я даже не был в Ирландии. Я все это время оставался здесь, руководя подготовкой к защите от армады. Которая, как выясняется, снова пошла ко дну по пути сюда. Нет, Господь положительно англичанин. Или протестант. В любом случае поехать мне придется. Бежать уже слишком поздно.

– Храни вас Господь, – сказала я, и не просто из вежливости.

Вернулся он только под вечер с пухлой кипой бумаг в руках. Он едва не ухмылялся. Переступив через порог и сорвав с себя плащ, он объявил:

– Я назначен лорд-наместником в Ирландии вместо Роберта!

Вид у него был ошеломленный, но не настолько ошеломленный, как у всех нас.

Так, значит, королева не подозревает о том, что происходит в моем доме? Ее хваленая способность знать обо всем, что творится у нее в государстве, изменила ей? Или… она прекрасно все знала и предлагала этот пост Маунтджою вовсе не в награду, а в качестве искупительной жертвы?

Значит, Роберту уже нашли замену, и надеяться на восстановление в должности не стоило. Воды смыкались над ним со всех сторон.

На заседании Тайного совета в Звездной палате – Роберт там не присутствовал – правительство изложило перед судьями королевства и прочими собравшимися свои жалобы. Открыл заседание лорд – хранитель Большой печати Томас Эджертон, который посетовал на вал слухов и ложных донесений, вызывавших в народе волнения. Он упомянул о клеветнических нападках на придворных, о трусливых надписях на стенах дворца. Они не могли быть делом рук случайных людей, нет, за этим стоял какой-то изменник или даже целая группа таковых. Напрямую он Роберта не обвинял, но это было совершенно излишне. Все и так поняли, кого он имел в виду. Затем он перешел к серьезности положения в Ирландии и к вопиющему поведению командующего, который без предупреждения покинул свой пост вопреки всем распоряжениям ее величества.

Затем лорд Бакхерст, казначей, обнародовал расходы на огромную, щедро оснащенную армию, которая вполне прошла бы насквозь всю Испанию, если бы ее послали в том направлении. Вместо этого она растеряла свои преимущества попусту. Перемирие, навязанное О’Нилом, перечеркнуло все английские достижения, ну или надежду на них и выставило королеву на посмешище. И Эссекс согласился на все это – и кто знает на что еще – в разговоре с О’Нилом без свидетелей.

После этого все остальные наперебой принялись обвинять Эссекса в растрате