Елизавета I - Маргарет Джордж

Когда последние мгновения года 1599-го ускользали прочь, рядом со мной стоял Рэли. Его надежное присутствие делало еще более заметным отсутствие Эссекса. Невероятно, какой поворот способны сделать наши судьбы всего за год!

– Ваше величество выглядит мрачной, – заметил он. – Не годится встречать так новое столетие. Говорят, как новый год встретишь, так его и проведешь. Какие бы думы вас ни снедали, отбросьте их немедленно, а не то они будут преследовать вас весь год!

– Как можно быть мрачной в вашем присутствии, сэр Уолтер? – рассмеялась я. – Я думала лишь о том, что, как звучит «тысяча шестьсот», мне нравится гораздо меньше, нежели «тысяча пятьсот». Но что делать, придется привыкать.

– Вам следует брать пример с нашей дорогой Констанции, – сказал он.

Констанция? Что еще за Констанция? Какая-то португальская дама? Мне не хотелось, чтобы он догадался, что я понятия не имею, о ком он говорит, поэтому я молча улыбнулась.

– Черепаха, ваше величество, – с нажимом произнес он. – Помните?

– А! А я-то думала, вы говорите о какой-нибудь красавице.

– Она очень даже красива, если вы самец черепахи. Впрочем, поблизости таковых не имеется. Она, должно быть, чувствует себя одиноко.

– Все незамужние дамы чувствуют себя одиноко, сэр Уолтер. А почему мне следует брать с нее пример?

– Столетия приходят и уходят, а она живет себе и живет, того не замечая, – пожал плечами Рэли.

– Но и не принимая в жизни почти никакого участия, – заметила я. – Я не стала бы завидовать такому существованию.

Видит Бог, я всегда с головой погружалась в окружающую действительность.

Вглядываясь в длинный коридор нового столетия, я не могла не думать о том, что тот, кто станет моим преемником, унаследует и проблемы, которые я не смогла решить.

Однако я уже чувствовала зреющее в моих подданных, подобное еле уловимому движению воздуха в плотно закупоренной комнате, желание перемен.

– Опять это мрачное выражение, – сказал Рэли. – Идемте танцевать! Это развеет вашу меланхолию.

Я все вынесла. Все эти маскарады, шумную Двенадцатую ночь, даже комедию о придворных, скрывающихся в лесу. Очередное творение этого плодовитого малого, Шекспира, который играл в ней селянина. Он либо только и делал, что писал, либо писал очень быстро. Я смеялась и кивала, но на самом деле практически не следила за происходящим на сцене. Пожалуй, я играла ничуть не хуже, чем актеры.

Но теперь наконец-то все это было позади. Телеги с театральными костюмами и реквизитом, громыхая, укатили прочь; придворные разъехались по домам, слуги убрали зелень и гирлянды, и мы остались один на один с январем без прикрас и без защиты.

И вот потянулись мрачные и холодные дни. В этом году январь казался каким-то особенно беспросветным. Погода, точно капризный ребенок, металась туда-сюда между ледяным мокрым снегом, метелями и оттепелями, во время которых лед начинал таять, и тяжелые капли срывались и меланхолично падали с каждого карниза и стекали по дымоходам, отчего огонь в каминах шипел и плевался. В годовщину смерти моего отца я посетила Вестминстерское аббатство и сделала скорбный круг по капеллам, отдавая дань уважения могилам древних королей и королев, в то время как мои гвардейцы следовали за мной на почтительном расстоянии. Зимой сквозь витражные окна почти не проникал свет, но во второй половине дня даже те скудные лучи, что все же просачивались сквозь цветные стекла, начинали угасать, и сумрак разгоняли лишь огни свечей и факелов. Несмотря на непрекращающийся ремонт крыши, я слышала звон капающей повсюду воды и то и дело обходила скапливающиеся в углублениях плит лужи.

Вестминстерское аббатство. Место наших национальных триумфов, наших коронаций, наших благодарственных молебнов, хранитель прошлого. Раз в год я приходила сюда, чтобы навестить нашу семейную усыпальницу в дальнем конце нефа. Мой дед Генрих VII снес старый придел Богоматери и возвел на его месте новый мавзолей, изящное и величественное творение из камня. Сам он покоился в пышном склепе, построенном в итальянском стиле и обнесенном оградой, – в пору своей постройки он выглядел вызывающе современным. Обыкновенно скупой до крайности, на сей раз Генрих денег не пожалел. Теперь его посмертное изваяние, довольное этими расходами, недвижимо покоилось на крышке склепа рядом с изваянием его жены.

Тут же лежали мои брат и сестра; могила Эдуарда находилась в ногах его деда. Посмертное изваяние моей сестры покоилось на ее надгробии в северном проходе. На ее похоронах старую латинскую погребальную мессу, звучавшую под сводами собора на протяжении многих веков, отслужили в последний раз. Я медленно прошла мимо усыпальницы, глядя на утопающее в полумраке мраморное лицо. Сходство было передано вполне неплохо: губы плотно сжаты, как всякий раз, когда она в чем-то упорствовала, – то есть бо́льшую часть времени.

Сырость и неумолчный звон капель заставили меня поежиться. Значит, это лучшее, что мы можем предложить выдающимся людям в качестве места вечного упокоения? Я вышла и медленно двинулась по проходу мимо боковых капелл, в каждой из которых располагались могилы и надгробные плиты.

В капелле Святого Николая, самой ближней к Королевской, лежала Элизабет Сесил – в алебастровой усыпальнице с черной мраморной крышкой, на которой были высечены стихи, написанные ее вдовцом Робертом. Она умерла вскоре после его отца, Бёрли. Потеряв кузенов Хансдона и Ноллиса, я была так поглощена собственным горем, что не заметила утраты Роберта. Я вдруг осознала, как нелегко пришлось моему маленькому главному секретарю: раннее вдовство, смерть отца – все это невозможно было компенсировать никакими должностями и почестями. Он никогда не упоминал об этом, никогда не пытался обратить на это мое внимание.

Почти напротив находилась капелла Святого Иоанна Крестителя, где лежал мой дорогой Хансдон. Его семья была занята возведением памятника, который, казалось, доставал почти до самого потолка.

Я двигалась дальше по проходу, пока, дойдя до северного трансепта, не свернула к капелле Святого Андрея, расположенной у самого северного входа. Семейство Норрис, которое не могло позволить, чтобы их обошли Кэри, заказали памятник. Он должен был вознестись на двадцать пять футов в высоту и со всех сторон быть украшен фигурами, коленопреклоненными в молитве. Марджори, без сомнения, его претенциозность немало позабавила бы. Я так и слышала ее звонкий смех, от которого она не смогла бы удержаться при виде этого великолепия.

73

Любые предсказания относительно моей смерти, спекуляции касательно престолонаследника и даже обсуждения этих тем на публике были воспрещены. Однако именно они занимали мысли всех моих подданных. Лишь я сама могла нарушать это правило и смела задаваться вопросами