Елизавета I - Маргарет Джордж

– Колокольным звоном оповещают только о смерти монарших особ. Так вот, значит, что думают о нем люди?

– Колокольный звон может звучать и на государственных похоронах, – напомнила она.

– Только с моего дозволения, – возразила я. – А я его не давала. У меня его даже не спросили.

Мои врачи подтвердили, что Эссекс и впрямь очень болен, но исход его болезни был неясен. Он не то чтобы стоял одной ногой в могиле, но любое ухудшение могло подтолкнуть его в ту сторону.

– Его печень, отравленная злокачественными соками, перестала работать, – сообщил один из врачей.

– Его внутренности и кишки изъязвлены, – сокрушенно покачал головой другой.

– Я пошлю ему бульона из дичи, – решила я.

– Возможно, бульон ему уже не поможет, – сказал врач. – Но не исключено, что само знание, от кого этот бульон, может оказаться целительным.

Бёрли это не спасло, но ничего больше я предложить не могла.

Близилось Рождество, а за ним и новое столетие: год 1600-й от Рождества Христова. Праздновать мы в этом году собирались в Ричмонде, и в середине декабря двор туда переехал. Ступив на палубу королевской барки, я оглянулась на Йорк-хаус, стоящий так близко к Уайтхоллу. Он почти полностью был погружен в темноту, лишь несколько освещенных окон отражались в черной колышущейся воде.

Ричмонд уже подготовили к нашему приезду, и дворец встретил нас привычным уютом. Знакомая кровать в форме лодки с пологом цвета морской волны приветствовала меня, точно старая подруга.

– Ну что, ты ждала меня? – обратилась я к ней.

Так легко вообразить, что наши кровати, кресла и письменные столы скучают по нас. Уверенность в том, что, вернувшись в один из моих дворцов, я найду все в нем неизменным, была для меня утешением.

Кэтрин сопровождала меня; ее муж, адмирал, должен был в скором времени к нам присоединиться. Хелена, жившая неподалеку, также обещала приехать в сопровождении всей семьи. Фрейлины и дамы опочивальни помоложе с нетерпением ждали придворных празднеств, надеясь на флирт с кавалерами, который – как знать! – мог перерасти во что-то большее. Сундуки их были полны новых платьев и старых фамильных драгоценностей.

Большому залу предстояло стать средоточием танцев, пиршеств и новых спектаклей. Я приказала украсить его зеленью, гирляндами и ветвями остролиста.

Хотя все были охвачены радостным нетерпением, а дворец полнился украшениями и предвкушением, я не могла избавиться от меланхолии, которая овладела каждой частицей моего тела. Год назад в это время Эссекс был здоров и готовился отправиться в Ирландию. Мы с ним танцевали в Двенадцатую ночь. Теперь же я подозревала, что он уже тогда состоял в переписке с О’Нилом и, возможно, даже уговаривался с ним о встрече. Знала я и о том, что он искал подходы к королю Якову – как он полагал, тайно. Если даже мне хотелось вернуться на год назад, он, должно быть, желал этого еще более страстно.

Было и еще кое-что – дурное предчувствие, связанное со сменой веков и уходом столетия, в котором я появилась на свет. Я никак не могла отделаться от ощущения чего-то смутно зловещего, как будто новый век неминуемо должен был выкинуть меня на обочину как человека, которому не было в нем места.

Я стояла в своей опочивальне, погруженная во все эти размышления, когда в дверь нерешительно постучала Кэтрин. Я велела ей войти и, к изумлению моему, увидела рядом с ней ее мужа.

– Ну и ну, Чарльз! – воскликнула я, собираясь пошутить о его присутствии в моей опочивальне, но осеклась на полуслове при виде его похоронного выражения и заплаканного лица Кэтрин.

– Он принес скорбную весть, – сказала Кэтрин. – Похоже… похоже…

Она не смогла договорить – ее душили слезы.

– Марджори Норрис умерла, – произнес он. – Я бросился сюда, как только узнал.

У меня остановилось сердце. Клянусь. На мгновение внутри все замерло, мне показалось, будто я куда-то падаю, лечу в бездну. Потом сердце забилось снова. Тук. Тук.

– Как? – выдавила я, сцепив руки.

Мой голос прозвучал слабее мышиного писка.

– Ее убило горе, – сказал он. – Сэр Генри прислал гонца из Райкота. Он говорит, она так и не смогла оправиться после гибели троих сыновей, одного за другим, в Ирландии. Она просто угасла. Он бессилен был это предотвратить – хотя, когда я в последний раз его видел, он сам выглядел ничуть не лучше. Думаю, он в скором времени последует за ней.

– Меня это не удивит, – отозвалась я.

Они прожили вместе пятьдесят пять лет. Нечасто браки длятся так долго! Ох, но моей дружбе с ними было лишь немногим меньше!

– Ее похоронят в фамильном склепе в Райкотской капелле, – сказал Чарльз.

Я никогда больше ее не увижу. Вся невообразимость этого только сейчас начинала до меня доходить. Мы с ней не успели сказать друг другу прощальные слова, но это было совершенно не важно. Я уже привыкла к тому, что их редко говорят самым любимым. Но никогда больше не услышать ее смеха, никогда больше не прогуляться с ней по палой осенней листве, никогда больше не услышать ее проницательных комментариев о ком-то… ох, это тяжко.

– Мы будем молиться за нее, – сказала я.

И, упав в кресло, я именно этим и занялась. Но молитва превратилась в выражение горячей благодарности Господу за то, что дал мне такую верную подругу, и так надолго.

– Господь дает, Господь и забирает, – произнесла я вслух. – Благословенно имя Господне.

В конце концов, во что еще нам остается верить, если мы хотим выжить?

Наверное, для молодых, в особенности для тех, кто отмечал Рождество при дворе впервые, это было радостное событие. Огни сверкали так же ярко, музыканты играли так же вдохновенно, снег кружился так же яростно, праздничные столы так же ломились от яств, как и всегда. Смотри я на это все свежим взглядом, великолепие ослепило бы меня. Я облачалась в самые роскошные свои наряды, обвешивалась нитями жемчуга, украшала прическу драгоценными камнями и отправлялась на мой личный поединок: испытание умения создавать видимость. Мне хотелось, чтобы молодежь вспоминала этот праздник в старости со словами: «Никогда не забуду Рождество при дворе старой королевы». Это был мой долг перед ними – и перед собой.

И тем не менее, когда пробило полночь и столетие, начинавшееся с цифр «15», плавно перетекло в «16», меня охватила зловещая дрожь. Страшно перешагивать рубеж веков; не нужно быть суеверным, чтобы испытывать трепет при мысли о череде простирающихся перед тобой неведомых лет, исчезающих в тумане грядущего. Новый век неминуемо переживет меня;